Когда отчаянный геолог пересек незримую границу Гробовой Рощи, в коленке что-то громко щелкнуло и внутри ее сустава, полыхавшего огнем воспаления, начались бурные ремиссионные процессы. Кобзева мягко обнял ароматный полусумрак, в толще которого ярче вспыхнуло золотое сияние гладкой древесной коры, чьи-то невидимые губы ласково шепнули ему на ухо: «Обними меня скорей!» и, подчиняясь ненавязчиво высказанной просьбе, он подошел к ближайшему стволу, протянул руки и крепко прижал ладони к золоту коры, великолепно отполированной наждаком самой природы……Темный прозрачный прохладный ручей утолил не только похмельную жажду Сергея Кобзева, но и, что самое удивительное, и голод. Он предусмотрительно набил удивительными семенами карманы куртки и решил выбираться из этого странного места, справедливо полагая, что ему как можно скорее необходимо было вернуться домой в великую державу под названием Советский Союз…Так были открыты для мира Гробовые Деревья…
Гробовые деревья были открыты совершенно случайно. Как известно, случайность всегда являлась широко распространенным сопутствующим фактором многих великих человеческих открытий, и обнаружение в одном из пустынных и диких районов крупнейшей центрально-азиатской пустыни Гоби тенистой рощи Гробовых Деревьев не явилось исключением из этого золотого правила.
Однажды на территории дружественной МНР один рядовой советский геолог, некто Сергей Кобзев, во время банкета, посвященного окончанию работы разведэкспедиции, напился до поросячьего визга и в таком вот сумеречном состоянии неожиданно предложил монголке-переводчице свои руку и сердце. Кривоногой маленькой и коренастой, как и подавляющее большинство монгольских девушек, переводчице, высокий симпатичный Кобзев давно уже нравился, и она ему, дура, поверила. С другой стороны, конечно же, нельзя судить ее за это так строго – наивную доверчивую душу, урожденную жительницу бескрайних степей, ничуть не испорченную тлетворным влиянием современной цивилизации.
Переводчице недавно исполнилось двадцать лет, звали ее Бурта, и она никуда не выезжала из родного аймака за исключением трех поездок в Улан-Батор, два раза с родителями, и один раз ее посылали от школы за хорошую успеваемость. Русскому языку ее научил дедушка, воевавший еще в гражданскую войну в составе красногвардейской бригады, разгромившей так называемую банду барона Унгерна. Отец Бурты являлся председателем богатого аймака и в личном пользовании имел тысячу голов крупного рогатого скота, пять тысяч баранов и косяк в двести лошадей. Кобзев не мог об этом знать, и доверчивая Бурта восторженно выслушала его неожиданное предложение, ничего не зная о влиянии на мужскую психику алкоголя, принятого в большом количестве. И более того – в чудовищном порыве нереализованного платонического любвеобильного потенциала многих сотен тысяч когда-либо рождавшихся и еще не рожденных монгольских и татарских женщин, Бурта в достаточно навязчивой форме засунула психически коченеющему Кобзеву между резинкою трусов и левым воспалившимся паховым узлом десять, хотя и мятых, и грязноватых, но, тем не менее, абсолютно настоящих стодолларовых купюр. И в данной нештатной ситуации любой европейский мужчина не оказался бы способен отреагировать на неадекватное поведение азиатской девственницы, иначе, как в стереотипной форме банального искреннего изумления. Но ввиду того, что Сергей Николаевич Кобзев в эти исторические секунды пребывал практически в невменяемом состоянии, он ничуть не изумился, ну и, разумеется, нисколько не удивился, приняв неожиданную прибавку у себя в семейных трусах, как нечто должное и обязательное.
Дальше – хуже. Вдрызг пьяный Кобзев в категоричной форме потребовал от Бурты, чтобы она немедленно познакомила его со своими родителями. Бурта это требование совсем сходившего с ума геолога восприняла с еще большим восторгом, правда, тут же заметила, что до родного аймака от экспедиционного лагеря было чуть больше трехсот километров. Самое плохое заключалось в том, что в беседу молодых людей совершенно некому было вмешаться – во всем лагере к тому довольно позднему вечернему часу последнего дня мая не оставалось ни одного трезвого человека. Как никак, в этих глухих местах, в предгорьях Тибета на самой границе между Монголией и Китаем, российской геологической партии после полутора месяцев напряженного труда и крайних бытовых лишений удалось разведать залежи молибденовых руд, предположительно, крупнейшего в Азии месторождения.
Начальник экспедиции одним из первых упал под стол, чем фактически дал команду подчиненным отпустить тормоза и расслабиться на полную катушку. Сергей Кобзев не являлся исключением и, услышав от Бурты, что до ее дома триста километров, он немедленно предложил ей лететь туда на экспедиционном вертолете «Ми-8». Постоянный собутыльник Кобзева – командир экипажа вертолета, пилот второго класса Николай Осадчий отозвался на просьбу геолога резко положительно.
– За три часа обернемся туда и обратно! Никто и не узнает, что мы туда слетали! – уверенно заявил он, и вся троица направилась к винтокрылой машине, стоявшей на импровизированной площадке с полными баками.
Из пустыни как будто потянуло легким ветерком, но едва заметное движение в ночном воздухе, обычно предвещавшее пыльную бурю, заметила одна лишь трезвая Бурта, не сделавшая, однако, из своего наблюдения должных выводов.
В общем они благополучно взлетели, но через пять минут после необходимого набора высоты произошли две вещи, предопределившие, в конечном итоге, дальнейший ход более чем удивительных событий данного повествования, тесно связанных с судьбами, как самого Сергея Кобзева, так и двух ветеранов Второй мировой войны, один из которых скучно доживал свой век в глубинке провинциальной России, а другой – в Бразилии на берегах величайшей реки мира Амазонки, в ее среднем течении.
