Сентиментальная и чувственная лирика в сочетании с острой сатирой – таков лейтмотив сборника. Просто о сложных переживаниях, которые, в разное время, касались каждого из нас… Содержит нецензурную брань.
ты расплёскиваешь искренность, не жалея ни капли.
в который раз наступая на те же грабли.
как будто сам Бог поцеловал тебя в темя.
не рвись вперёд, девочка. всему своё время.
мой свет, ну зачем ты копаешься в прошлом?
зачем же меня, как бельё, выворачивать?
и мне нестерпимо и больно, и тошно.
и жизнь невозможно переиначить.
а мне бы тебя, как ненужное, вычеркнуть.
но дыра ведь глубокая на том месте останется.
ты так крепко впечатался, что ничем не вынуть.
а только внутри о тебе хранить память.
а что, мой любезный, ты меня не любил.
ты мои угли раскалял добела.
знаешь, сколько я положила сил,
чтобы они не сгорели дотла?
и я до последнего вздоха с тобой,
года три, может больше, тебя берегла.
мы разлучились с тобой не судьбой.
это я, мой родной, от тебя ушла.
когда сижу на уроке последнем,
жизнь жалобно сочится в жилах.
осталось немного. граждане, потерпим!
и плоть свою за дверь выбросим.
учитель ходит между рядами
прилежно, будто совсем не устал.
а я говорю: «товарищи, встанем!
покинем учебный зал!»
в голове громадища, скопища мыслей:
о еде, о других насущных проблемах.
когда же закончится эта пытка?
когда мы забудем о всех теоремах?
измученным взглядом на доску взираем.
в ожидании замерло моё тело.
звонок прозвенел. жизнь кажется раем.
левой! левой! левой!
а она его на прощанье целует в щёку,
а ты кулаками и в стены, чтоб до крови.
а она, вероятно, ему посвящает хокку,
а ты в стихи выпускаешь псевдоадреналин.
а она ему завтрак готовит, обед и ужин.
а у него на неё такие большие планы.
а ты давай, рисуй улыбку снаружи.
закрывая внутри глубиною полметра раны.
а она его ждёт каждый вечер и в доме уют.
и на стенах у них картины для радости глаза.
а ты ищи, может, тоже найдёшь свой приют.
может, тоже дойдёшь до седьмой ступени экстаза.
а она его любит и тщательно бережёт.
чтобы вот от таких как ты потом не спасать.
а она ему никогда-никогда не лжёт.
у них идиллия/доверие/гармония, твою мать.
а она ему сына готова родить или двух, хоть сейчас.
а он её никогда не бросит и не уйдёт.
а ты продолжай, возводи ему дальше иконостас,
только на твой порог всё равно он уже не придёт.
а она с ним на море/на дачу/в Париж/на Карибские острова,
а ты исступлённо губами глотаешь воздух.
а она ему там красивые говорит слова,
а тебя будто током бьёт. и ты даже слышишь их отзвук.
а она с ним готова всю жизнь и состариться вместе,
да и он разделить с ней готов остатки жалкого бытия.
а у тебя постепенно пульс достигает отметки двести.
и ты понимаешь, что любил он и любит только тебя.
я тебя сладкой девочкой, сизым голубем, вечным пламенем, допьяна.
я тебя берегла-берегла, старалась. а потом – шаг назад – не смогла.
я тебя в светофорах, дорогах, газетах, прохожих, на каждом углу.
всё мерещишься мне, мой милый, а потом отступаешь во мглу.
каждый шаг звенит дробью: «о тебе», «за тебя», «с тобой».
лет пятнадцать ещё осталось, а потом уйду на покой.
а он сидит, потирая руки,
довольный тем, что мне дико плохо.
он думал, я умру от разлуки.
как жаль, что мне бесконечно похуй.
и я понимала – душа же не феррум, не олово.
в одну и ту же реку не входят дважды.
на смятой бумаге текст не напишешь новый,
а только свернёшь из неё самолёт бумажный.
я, кажется, вывернула. всё отдала, что было.
во мне одной пустоты только десять башен.
знаешь, «если молния меня не убила –
то гром мне, её-богу, не страшен».1
***
вновь из серии «сука-гордость»:
давит, гнёт под себя – петля.
про таких, как мы, не напишут повесть,
если будет хоть строчка – испепелят.
ты не смог себя урезонить –
что ж, и мною проигран бой.
нам теперь бесполезно спорить:
Бог проверил меня тобой.
признаю, проявила слабость,
испытание не прошла.
мы с тобою не встретим старость,
пришёл срок закусить удила.
и однажды, открыв страницу,
рука дрогнет в напрасной борьбе.
пролистаешь строк вереницу
и поймёшь: «я читал о себе».
а ты, мой милый, так до сих пор и не понял.
раз не с тобой, то я так и буду одна.
хотела только, чтоб крепко наши ладони
держались, а ты на ветер бросал слова.
Отче, послушай, мне всё равно, что с ним стало.
мне наплевать где он/как он и с кем.
я от него отвыкала мало-помалу,
просто настал момент – и отвыкла совсем.
а ему всё равно уже изначально было:
какой там, к чёрту, богатый внутренний мир?
он радость и горе – всё заливал этилом
в серых и грязных просторах чужих квартир.
Отче, послушай, я не могла так больше.
у меня под босыми ногами хрустело стекло.
я всё тянула, надеялась на подольше.
дотерпим, думала. образумилась, и прошло.
Отче, знаешь, я рада, что мы не вместе.
мой удел лишь созвучно строчки слагать.
а мир наш мал и до невозможности тесен.
ты потом, наверху, поможешь его узнать?
я ничего не прошу у него, но, Отче,
я у Тебя молю. Ты его не оставь.
