Гаврилов утащил в комнату подарок судьбы, намотал на ногу портянку, влез в сапог и потопал — в ажуре. Ну да, они ж друг другу перед боем всегда сапоги завещали. Сапог как на продажу! Гаврилов еще прошелся бархоткой раз-другой-третий — и обновка засияла, аж глазам больно. Иваныч бодро упаковал потроха в надлежащие одеяния и, жених женихом, поковылял трудиться.
Настрой у него был бодрый, ощущался мальчишеский задор: «А ну и нехай увольняет. Не по закону. Дура». По закону или нет — было неизвестно, Иваныч понятия не имел, который час. Ходики давно продал, радио подлюка соседская обрезала. Часов Гаврилов не наблюдал, просыпался и прыгал на одной ноге на работу, потому нередко опаздывал.
На улице было пусто и сумрачно — то ли слишком рано, то ли уже все на работе, потому нет никого. От быстрой ходьбы кровь разогналась, веселее побежала по жилкам, хмель испарялся на морозе. Холодно было, но от леса перло весенней сыростью, бодрящей, как скипидар. Иваныч думал: «Болота-то уже вскрылись, сходить бы». Очень он жаловал подснежницу, весеннюю клюкву. И слаще она, и собирать проще, не надо толкаться среди базарных теток, которые не жалуют сладкую ягоду, поскольку «пользительности» меньше.
Вспомнил Гаврилов, как раньше он еще на двух ногах и всем семейством ходили за подснежницей, и рот тотчас наполнился терпкой слюной, и перед глазами поплыли светлые и прозрачные, как тонкий, весенний лед, образы жены Ляльки, сынков Сашки и Алешки, веселые, замурзанные.
Ляля, смеясь, грозилась: потоните — домой не приходите, бутузы вопили воробьями: далеко до Зыбунчика. И сигали с кочки на кочку, пока Сашка не плюхнулся задницей в холодную грязь, выронил кузов с ягодой, рассыпал ее и заревел медведем. А спелая клюква алела на снегу, расползаясь красными пятнами.
Почта была в тупике у леса, нормальным шагом до нее — двадцать минут, Гавриловским — вдвое дольше. Иваныч уже настроился на покаяние, приготовил множество умиротворяющих слов. Сняв картуз, дернул дверь — закрыто.
Еще раз рванул — тот же итог. «Заперто», — догадался Гаврилов, к тому же вот за стеклом табличка «Закрыто».
«Что за новости? — соображал он. — Рано, что ли, приперся? Или… мать честная, какой день-то нынче?!»
Но на улице никого не было, и, даже если бы и был, как с таким вопросом обратиться к прохожему? Как быть? Вернуться и завалиться спать?
Тут подгребла какая-то гражданка средних лет — и тоже на одной ноге, только у нее не было левой. Гаврилов оценил: сероглазая, свежая, толстая коса в тугой узел скручена, видно, что шустрая — вишь ты, как бодро хромает, и приветливая, не бука. Поздоровались. Та спросила:
— Я что же, рано? Нет никого. — И показала ему часы. Было на них четверть восьмого.
— Нет, — подтвердил Иваныч и вежливо спросил, какое сегодня число.
Тетка ответила без никакой издевки:
— Первое.
Он осторожно уточнил:
— Правда ли?
— Святая. Я вот специально пораньше пришла, очередь занять. Чего это они. Тараканов, что ли, морят? — И она в свою очередь подергала ручку, по-женски деликатно.
Геннадий спросил, что за тараканы, гражданка охотно пояснила, что, скорее всего, прусаки, и принялась рассказывать про этих паразитов, причем с подробностями, свидетельствующими о давнем с ними знакомстве. Она как раз толковала о слабо выраженных признаках полового диморфизма[5], когда Иваныч взмолился:
— Отпустите душу на покаяние.
— Нет — так нет, я тоже брезгливая, — покладисто отозвалась гражданка, ей-богу, славная женщина, — просто в дезинсекции долго трудилась. А чего вы тут топчетесь? Далеко домой идти?
— Ну это…
— Так пошли ко мне, тут недалеко. Все равно денег нам хватит, постоим чуть позже. А так чайку погоняем, поболтаем. — И она пояснила, улыбаясь: — Я недавно переехала, никого не знаю. Тоскливо!
На собственное счастье, Иваныч предложение принял. И дело не только в том, что вскоре они поженились, жили ладно и померли в один день (а может, и до сих пор живы). Дело в том, что в этот момент почту вооруженным образом грабили.
Как раз принимали деньги, и краснощекий участковый Семенов, улегшись грудью на стойку, шуточками отвлекал от пересчета новенькую почтальоншу Милу, молоденькую и смазливую, и тут в помещение ввалились двое. Как вошли, кто дверь не запер — вопрос открытый. Спрашивать было некому: Семенов пикнуть не успел, как получил рукоятью по затылку и, обливаясь кровью, рухнул на пол. Заведующая Зинаида Ивановна вздернула руки. Мила удивилась.
Один нахал — кепка на глаза, на узкой морде платок — бросил на пол брезентовый баул, приказал:
— Наполняйте, как в аптеке, — четко, плотно и аккуратно.
Принялись перекладывать. Тут как раз Гаврилов начал ломиться в дверь, Зинаида дернулась, хотела крикнуть или хотя бы что-то сделать. Но налетчик в платке ловко дернул к себе Милу, уткнул ей под подбородок ствол пистолета — и на всякий случай еще и головой покачал: не надо!
