У горящих машин на бетоне, головой вперед, лежал убитый. Руки раскинуты. Пиджак и рубаха вывернуты до голой худой спины. Ноги в шароварах, в резиновых остроносых чувяках, заплетены друг о друга. Чалма отвалилась, и открылась черная макушка. Из-за обочины, из-за машин — цепью, почти сливаясь серой одеждой с землей, лежали солдаты-афганцы, — нечасто, негромко стреляли вверх против солнца. Их командир, капитан Азис, скаля белые зубы, топорща усы, кричал сразу на обе стороны — стрелявшим солдатам и водителям, убегавшим с дороги. Разрывался двумя вовлекавшими его в движение силами. Та, что сбивала с дороги водителей, оголяла колонну, оставляла ее беззащитной под огнем пулеметов, эта сила одолела, увлекла капитана. Азис кинулся за шоферами. Настиг одного, ухватился за пиджак, рвал, кричал, указывал на застывшие «татры», побуждал вернуться, а потом поднял вверх автомат и ударил длинной трескучей очередью. Бежавшие присели, скрючились, прижали к коленям головы — несчастные, потерявшие разум среди пуль и огней.
Все это увидел комбат. Моментально построил пространственный чертеж боя, помещая в углы чертежа себя с БТРом, капитана Азиса, убитого на дороге афганца и душманов, засевших в слепящем солнце, прямо из солнца посылавших тонкие трассы.
— Кудинов, давай малой скоростью вдоль «нитки»! Походи туда и обратно! Пулеметчик, правый сектор обстрела! Длинными! Да ну вруби ты им туда наконец! — И оглохнув от грохота, ощутил на лице тугие удары воздуха, сотрясенного пулеметом. Прыгнул с брони, отпустил от себя БТР. Видел, как транспортер осторожно огибает лежащего на дороге афганца, скользит сквозь красную копоть.
Из солнца вылетали длинные колючие блески. Майор прыгнул с обочины, сволакивая подошвами сыпучие громкие оползни. Набежал на двух афганцев — прижали ладони и лбы к земле, то ли молились, то ли оцепенели в страхе, прячась в собственный ужас, зарываясь глазами в песок.
— Отставить! Кончай лежать! Перебьют! Машины сожгут! По машинам! — Он кричал, нависая над ними. — А ну вставай, за баранки! Бурбухай! Ташакор! Ху ба сти! — подыскивал он афганские косноязычные фразы, вкладывая в них иной смысл. О близкой смерти. Об огне пулеметов. О беззащитных, обреченных на сожжение машинах. Видел, как в стороне бьется, кричит капитан Азис, подымает с земли водителей. Те подымались, делали два шага к дороге и снова валились на землю.
— Ну давай, родные, вставай! — тормошит афганцев майор, выдыхая со свистом воздух, обжигая глаза о горящие в стороне «татры». — В Кабул придете! К детишкам придете! К ханум придете! Давай, родные, давай!
И оба шофера словно очнулись. Отломили от земли свои лбы. Повернули к майору одинаково худые и небритые лица. Поднялись, увлекаемые его волей, его мольбой. Шли за ним на кромку обочины. Поскальзывались, хватаясь за сыпучие камни. Выходили на бетонку, озираясь, готовые кинуться вспять.
— Кабул-ташакор! Ханум-ташакор! Аллах-ташакор! — Майор подталкивал их к кабине. Они сели, сгибаясь, шаря по приборным доскам. Комбат успел разглядеть брелок на ключах зажигания, наклеенную на щиток розово-зеленую литографию с мусульманской красавицей. Мотор заработал. «Татра», медленно выруливая, пошла, огибая горящий наливник, а майор продолжал ей вслед бормотать:
— Саланг-ташакор!..
Развернулся и прямо с бетона, не целясь, послал вверх на гору автоматную очередь. Отбивался ею от невидимых зорких зрачков, заслоняя собой грузовик.
Колонна оживала. Грузовики, не все сразу, меняя порядок следования, трогались с места. Набирали скорость. Торопились пройти два чадных пожара. Огибали убитого на дороге. Скрывались за выступом. БТР, долбя высоту, шел за ними.
Капитан Азис выталкивал на бетонку последних водителей и среди них маленького круглолицего мальчика в серебряной тюбетейке. Подсаживал его в кабину к отцу. Водитель заталкивал сына поглубже за спину, заслонял его от горы. Пустил грузовик, кивнул Азису, а тот бежал вдоль солдатской цепи, наклоняясь, покрикивая.
Комбат на мгновение подумал: неужели это было сегодня — розовая утренняя вершина, молящиеся у туннеля солдаты, и Азис, легкомысленный, обменивается с ним, майором, незначащей шуткой. И уже грохотало и шмякало по горам. Работали «трубы» Маслакова. Обезвреживали и этот участок, давая им, очумевшим, осыпанным пылью, очнуться.
Азис подошел к комбату, потный, блестящий, с красной царапиной на смуглом лбу. Набросил на плечо автомат.
— Одна «нитка» шла — нормально! Другая «нитка» шла — нормально! Третья шла — нормально! Сел чай пить. Эта «нитка» идет — нормально! Бах, трах! Душман бьет! Я чай бросаю, бегу… Ты бежишь… Теперь все нормально! — Он улыбнулся, радуясь завершению схватки. Тому, что завершили ее вместе, бок о бок. Майор слушал его и словно оцепенел. Остекленело смотрел на пожар, на черный контур цистерны, покрытый трескучим красным одеялом.
