— … и вот я вынужден приезжать в эти гимназии. Истребовать личные дела учащихся… выяснять, кто они и откудова, веры какой… не слишком ли много жидов и инородцев, не нарушают ли они процентную норму[1]… табели эти… успеваемость… ручателей… изыскивать способы, как сохранить тех, кто и вправду толковый…
Я всё-таки уснул.
[1] В нашей реальности с 1887 года доступ евреев к образованию ограничивала так называемая «процентная норма», законодательно закреплявшая максимально допустимую долю иудеев от общего числа студентов в учебном заведении от 3 % до 10 %.
Глава 8
Пиканье.
Надо же, какой мерзкий звук. На нервы действует, а главное я сразу понимаю, что я снова… там? Тут. Вот хрень… ладно, авось, ненадолго.
Открыть глаза.
Палата. Родная. С потолком, в каждой неровности знакомым. Трещин в нём нет, всё ж место приличное, а неровности имеются. И ещё цвет неравномерный, но это если приглядеться.
Голову налево.
Приборы.
Направо… шея ноет, затекла. Сесть не пытаюсь. Просто лежу, свыкаясь с телом и пытаясь сообразить, что же произошло. Судя по тому, что меня снова опутывали провода — хорошо хоть без маски на рожу обошлось — ничего хорошего.
Так… надо… как-то дать понять, что я жив. И уточнить детали заодно уж.
Ну, раз я всё равно тут.
Вместо этого закрываю глаза и пытаюсь нащупать нить, которая связала меня с Савкой. И с немалым облегчением понимаю, что есть она. Что если потянуть… нет, тянуть пока остерегусь.
У меня ещё дела остались. Неоконченные.
— Эй, — голос хриплый и надсаженный, что нормально, но на него отзывается охранник.
— Савелий Иванович, — взволнованная рожа расплывается улыбкой. — Вы живы…
— Не дождетесь. Кликни кого.
Приказ выполняется немедленно. В палате скоро становится людно. Меня привычно тормошат, осматривают, потом что-то там глядят на мониторах…
— Как же вы так, Савелий Иванович, — говорит с укоризною доктор. — Заставили нас поволноваться.
Хочется ответить, что работа у них такая, волноваться и вообще им за это платят, но сдерживаюсь. Всё-таки поганый у меня характер.
— Что произошло? — спрашиваю.
— А вот это я хотел бы сам узнать. Вы были стабильны. Более того, в любом ином случае я бы рекомендовал выписку, но вот… что вы делали в палате у Ольги Николаевны?
— А это кто?
— Ольга Николаевна Земская, — и гляди так, будто я вот должен догадаться.
Похоже, это та женщина, которая умерла. Кстати, интересный момент. Выходит, что именно приближение смерти я и почуял? Связанное с лилейным ароматом? И сама эта смерть если не открыла, то приоткрыла врата? На ту сторону?
— Не помню, — вру. — Просто вот… ехали… и показалось, что зовёт кто-то. А там никого. Я и заехал.
— И велели охраннику выйти?
— Меня в чём-то обвиняют?
— Не думаю, — доктор смотрит этак, с прищуром. — Ольга Николаевна… скажем так… пребывала в том состоянии, когда каждый час её мог стать последним. И её дочь не будет выдвигать претензий.
Хотя всё одно неприятно вышло.
— Я хотел расслышать. Показалось, что она говорит что-то такое… вот и хотел.
Он кивает, мол, объяснение принято.
— А потом в груди закололо…
— Сердце остановилось, — это уже сказано серьёзно. — Инфаркт…
Вот тебе, Громов, и цена за эксперимент.
— Вам повезло, что появилась дочь Ольги Николаевны…
Дальше я слушал вполуха.
Ну да, меня предупреждали, что чудеса бывают с подвохом. Чаще всего только такие и бывают. Распад опухоли. Изношенность организма. И надо себя беречь.
Поберегу…
И подумать бы стоит. Надо всем… но мне вводят какую-то пакость, отчего сознание проваливается в вязкий сон. Да, домой теперь точно не выпустят.
Хорошо, в парке погулять успел.
Точно.
И Виолеттка… слово надо держать.
…вставай, — голос Метельки пробирался сквозь дрёму. — Вставай, Савка…
Я на той стороне?
Не удивляет. И давлю зевок, потому что спать хочется зверски.
— Давай, пошли погуляем. Тут станция.
Я слегка неловко спускаюсь, больно задевая боком острый угол полки. Вот же ж… и главное, сам дурак, винить некого.
— Тут дядька Еремей велел выходить на станцию, он с этим, смешным, пошёл договариваться, чтоб нас в вагон второго классу взяли! Здорово, да? Поедем, как благородные!
Тень была внутри.
Савка тоже. Надо что-то с ним делать. Но что? Вернуться туда и затребовать к себе детского психолога?
— Еремей его охранять подрядился, — поясняю Метельке. — Этого… как его… советника.
— Титулярного советника, — Метелька поправляет меня. — Хороший чин. Дворянский. И с окладом почти в триста рублей…
— В месяц?
— В год. Плюс часто ещё квартирные положены, — Метелька принялся загибать пальцы. — Пошивочные, на построение мундиру. На дрова… но тут как где, порой и не отчисляют.
Мда. И снова не понимаю, много это или мало.
Свои деньги, припрятанные в приюте, я, точнее Метелька, которому это и было поручено, передал Еремею. Так оно и толку больше, и сохраннее.
— … но берут не просто так, а… — Метелька продолжал вещать что-то там про советников, точнее титулярных советников, потому что были и другие, а я разглядывал городок.
