На Виолетткином теле они ещё как растянулись. Майку тоже помню, чуть ниже задницы. И волосы начёсом. Тоже мода была такая, чтоб копну сооружать.
— Мы на рынке встретились… — она мяла сигарету, но не закуривала. — Ты такой весь… в кожанке… с цепью на шее толстенною. Я тебя и не узнала, если по правде.
— А на тебе лосины.
— Ну да… мода. Я с подружкой гуляла. Искали чего-нибудь этакое… в общем… знаешь, я тебе обрадовалась тогда.
Ну да, я ж ей тогда купил… что? А не помню. Шмотку какую-то? Или даже не одну? Точно! Куртку турецкую, кожаную. А потом, красуясь перед нею и её приятельницей, сунул в карман этой кожанки пару сотен зелени.
Типа на погулять дорогой сестричке.
— И завертелось… — сказала Виолетта за меня. — Твой дружок ещё на меня запал. Обхаживал… такой… как его? Имя вот вертится, вертится… Вано! Точно. Иван.
Вано помню.
Он ни одной бабы не пропускал.
— Катал меня на тачке. Все подружки писались от зависти… а потом бросил, скотина.
— Его застрелили.
— В курсе. Я была на похоронах. Наверное, тогда в моей голове и появилась мыслишка, что ваша красивая жизнь, она не для всех. И что держаться бы от тебя и этой жизни надо подальше.
— Что ж не держалась?
— А чтоб это так просто… тем более тогда мы все заигрались в семью.
Заигрались.
Хорошее выражение.
— Ты вон Викуше помог, когда его дружок с бабками свалил в далёкие дали, оставив Викуше долги и людей, которые считали, что раз бизнес общий, то Викуше долги платить. А ты взял и всё решил. И меня не обижал. Деньжат подкидывал. А я ведь тоже живой человек. Мне нравилось с деньжатами. Мне и сейчас с ними нравится, да… оно ж всем понятно, что богатым и здоровым быть лучше, чем бедным и больным. А тогда… икра, балычок, кафе с ресторанами. Магазины… косметика люксовая, духи и побрякушки. Отдых у моря. Братик не жалеет, братик балует… как вот взять и отказаться? Тем более что ты вроде ничего плохого не делал. Да и так-то… конечно, ещё тот придурок, но с тобой, Громов, было интересно. Хорошо даже, что я твоя сестра.
— Чем?
— В братьев не влюбляются. А ты, хоть и отморозок редкостный, но ведь харизматичный. Да…
Я слюной подавился от этакого заявления.
— Не замечал разве, как на тебя Викуськина супружница смотрела? Пальчиком бы шевельнул, она б мигом в койку прыгнула.
— Никогда…
— Серьёзно?
— Зуб даю. Выдумываешь.
— Ага… и я, и Викуська, который тебе всем вроде обязанный, а потому и оставалось, что беситься и улыбочку держать.
— Он меня поэтому… выставил? Из-за бабы?
— Нет, — Виолетта так и не закурила, но сигарету выкинула в урну. — Нет, Громов… он тебя не поэтому… он просто первым на своей шкуре ощутил, насколько опасно оставаться рядом с тобой. И ладно бы, только на своей…
[1] В 1897 г. медицинская общественность во главе с С. П. Боткиным добилась открытия в Петербурге Женского медицинского института. Существовал он на частные пожертвования, большую сумму внес сам Боткин. Слушательницы, окончившие институт, выпускались врачами-терапевтами, получали звание «женщина-врач» и имели право работать только в женских лечебных учреждениях…
Глава 2
Виолетта кусает губы. Помаду уже всю съела, а я… я что. Сижу. Куда мне деваться от кресла. И возвращаться надо бы, пока искать не начали.
Но не договорили.
Не знаю, зачем оно мне, но надо.
— Его… Танька… она беременная была. На пятом месяце. Когда её с улицы забрали… вот прямо с улицы взяли и забрали. А Викуше сказали, что это страховочка, мол. Гарантия, что он с тобой переговорит и в гости позовёт… и не только тебя, но и их, стало быть.
— Не слышал…
— Ну да. Ты ж в тот же день припёрся. Мол, укрыться надо. Сам в кровище. Ствол за поясом… он испугался. За себя. За Таньку. За дитё их, которое точно к твоим разборкам отношения не имеет.
— Но не позвонил?
— Да… как сказать…
Позвонил.
Я бы… кстати, а что бы я сделал? Позвонил бы? Или бы промолчал? Или помог вот, рискуя женой и ребёнком?
— Позвонил, — говорю уже с уверенностью.
