Этот самый барьер, который в мозгах стоит? Помнится, мне доктор про него втолковывал, но я так и не понял.[2] Помню, что не все лекарства через него проходили и это иногда плохо, иногда хорошо. С этой заразой, получается, скорее хорошо. Если б очаги появились в мозгах, можно было бы и не дёргаться.
— Слабый, — до меня долетает недовольное эхо. — Съесть много. Мало остаться. Надо иначе. Свет. Спалит. Если я — умереть.
— Он очень ослаб. Она опасается, что продолжив, его убьёт. И говорит, что дальше надо светом… — перевожу и гляжу на Михаила Ивановича.
— Свет тоже может его убить.
— Как и бездействие. Но со светом хоть какой-то шанс.
Потому что обрывки нитей шевелятся, а главное, что от шевеления их кожа Алексея Михайловича покрывается мелкими трещинами, которые сочатся кровью.
И не только кожа. Внутри один за другим появляются микроразрывы.
— Давайте, — я толкаю Михаила Ивановича. — Вы же знаете, как сделать, чтобы полегче прошло… ну… она говорит, что дух сильный.
— Тогда шанс и вправду есть. Плоть — лишь плоть.
А дух — это дух. В общем, такие себе истины.
— Разделить бы… — Михаил Иванович поднимает перо с прилипшим к нему драгоценным камнем. — Откройте ему рот.
К счастью, Карп Евстратович подчиняется без вопросов.
— И щит поставьте. Ну, на всякий случай. А то у них обычно как полыхнёт. Потом задолбаемся объяснять эту иллюминацию, — говорю и Тьму впускаю в себя. Внутри ворчит Призрак, обиженный, что ему не доверили работу.
Доверим. Вот как по его профилю нарисуется, когда надо кого-то пришибить, так вот и сразу.
Щит разворачивается, запирая палату и нас в палате. И по взгляду вижу, что вопросов у Карпа Евстратовича великое множество. Но пока сдерживается.
Пока.
— Вот так. Алексей Михайлович, если вы меня слышите и понимаете, то попытайтесь направить свет внутрь. И не противьтесь ему, — Михаил Иванович сунул шарик в рот и этот рот закрыл, придерживая рукой. — Я прочту молитву…
И прочёл, что характерно.
Главное, вроде шёпотом, но в какой-то момент каждое слово её начало отзываться в моей башке ударом клятого колокола. И щит завибрировал, словно по нему изнутри не словами — молотом лупили. По лицу Карпа Евстратовича потек пот. Вот и губы задрожали, как и щит.
Но держал.
Стоял. Качнулся, вцепился обеими руками в железное изголовье кровати, но щит не упустил. До последнего…
Светом, конечно, полыхнуло.
И свет этот окутал всю-то фигуру Алексея Михайловича. И внутрь прошёл. И это наверняка было больно, потому как заорал господин жандарм так, будто его живьём сжигали.
А может, и без «будто».
Палёненьким-то запахло вполне ощутимо. И дымок поднялся над телом, а потом и вовсе пробились язычки пламени. Или это свет? Молитва оборвалась и тихо охнул Карп Евстратович, явно матеря про себя и нас, и нашу глубоко альтернативную медицину. Он качнулся, явно намереваясь спасать, правда, не очень уверенный, как именно это делать и не поздновато ли.
— Не шевелитесь, — а вот Михаил Иванович наблюдал за происходящим с жадным интересом. Он аж вперед подался. — Это… нормально.
— Нормально⁈ — кажется, Карп Евстратович хотел закричать, но получилось шёпотом. — Вы… называете это… нормальным⁈
— Свет наполняет его, но не спешит испепелить. Хороший знак. А тьмы… тьмы я больше не ощущаю.
Честно говоря, я вообще мало чего ощущал. Свет этот…
Он вдруг раздался в стороны, а потом обнял всю-то фигуру Алексея Михайловича. Затем волною прошёлся от голых пяток до макушки. И над нею замер, вытягиваясь… сперва это показалось палкою. Вот такой длинной светящейся оглоблей, которую вбили в изголовье кровати.
Но на вершине оглобли появились два отростка.
— Крест? — Карп Евстратович изголовье выпустил и поспешно осенил себя крестным знамением.
Хотя как по мне какой-то непропорциональный крест. Уж больно отросточки махонькие, а вот снизу свет стал будто пошире, тогда как вверху — уже и…
— Меч! — сказал я то, что в голову пришло. И лежащее на кровати тело вскинуло руку, а светящийся меч лёг в неё, как будто так и надо.
— Меч… меч разящий, — Михаил Иванович тяжко опустился на одно колено. — И ты, сыне человечь, прорцы и восплещи рукама и усугуби мечь: третий мечь язвеным есть, мечь язвеным велик, и ужасиши я.[3]
Алексей Михайлович рывком сел на кровати и обвёл палату мутным взором. И главное, взор этот на мне задержался. Долго так. Я прям мысленно начал прикидывать, в какую сторону мне от этого новоявленного воителя бежать.
— Слово… — голос его был сипл, но вот и он по ушам ударил. — И дело…
На этом свечение мигнуло и погасло. Алексей же Михайлович рухнул на кровать.
— Вот, — я первым решился подойти к нему, а то стоят, смотрят. Михаил Иванович, кажется, снова молитву завёл. Я же осторожно взял Слышнева за руку. Кожа казалась раскалённой, а ещё белоснежной, словно мраморной. И белизна эта была хорошо мне знакома.
Пульс прощупывался.
— Что ты делаешь, — Карп Евстратович тоже отмер. — Что он…
— Живой, — говорю и наклоняюсь к груди. А пышет от него, что от печки. Но сердце внутри трепыхается, и дышать он вроде дышит ровно. — Живой — это ж хорошо, не?
Для меня по крайней мере.
