— А лучше, чтоб как сейчас? Каждый ковыряется в своём клочке земли, не способный возделать больше потому что не хватает сил и возможностей? Что, даже твой староста, мог он позволить себе хорошее зерно купить? А удобрения? Вести хозяйство не так, как вели его за сотни лет тому, но по науке? Так, чтоб и земля не истощалась, и урожаи были хорошими?
— Так не бывает, — сказал Метелька с видом человека, который точно знает, о чём говорит. — И откуда вы сами возьмете деньги? Небось, сперва-то никто не даст…
— Именно поэтому и нужно ломать всю систему. От основания, — Ворону спор не то, чтобы надоел. Он глянул на наручные часы. — Потому что даже ты, вроде бы покинувший деревню давно, продолжаешь мыслить её стереотипами… да и не ты один.
Он поспешил сказать, пресекая Метелькино возмущение.
— Вся это система застряла в прошлом. И не важно, речь ли о крестьянине, о рабочем или о владельце завода. Они все не хотят меняться! И любая реформа, сколь бы хороша она ни была на бумаге, в конечном итоге потонет в этом нежелании. Её начнут топить ещё в Думе, перекидывая друг другу, торгуясь и навешивая ненужные условия, пока сам смысл реформы не исчезнет. А после, с гордостью выпустив это кривое дитя общего разума, они позволят ему тонуть уже на местах, ибо чиновник мелкий порой хуже крупного. Они, получившие частицу власти, не пожелают делиться с нею, но будут цепляться, извращая по представлениям своим и без того извращённую суть реформ.
— А если поломать, то всё получится?
— Если поломать, то не останется иного выхода, кроме как измениться… вспомните, сто лет тому государь даровал народу волю. И что с той поры изменилось? Сперва все обрадовались, а потом выяснилось, что воля-то и не совсем вольная. Что те, кто был крепостным, просто стали временнообязанными…[2] Так и теперь… ладно, это мы совсем ушли. Наверху не бывал?
Переход был резким, и Метелька встрепенулся.
— Не… кто ж меня пустит.
— И правильно. Нечего туда лезть, так-то… — Ворон забрал листки. — Спасибо, товарищи…
И руку мне протянул.
— Был рад знакомству. И разговору.
— Даже при том, что не переубедил? — руку я пожал. Вот было что-то в этом человеке такое, притягивающее. Таньку с ним знакомить категорически нельзя.
Задурит голову.
Ещё и смазливый, того самого героически-вдохновленного типажа, который на душу ложится.
— Сейчас нет, потом, глядишь, и да… и вовсе… революция — дело добровольное.
Ну, это пока не началась.
— Семен, идём…
Симеон буркнул что-то недоброе, прощаясь с нами. И потянулся вслед за Вороном, который бодро шагал по дорожке.
— Придут убивать? — Метелька, как и я, смотрел вслед парочке. А я и вовсе не удержался. Тьма выскользнула и бросилась следом. При дневном свете тень была прозрачной, невесомой. Я и то едва улавливал её.
— Придут, конечно. Вопрос — когда. И как…
— Завтра ж вроде выписать должны. Хорошо бы… притомился я тут. В жизни не думал, что болеть так тоскливо…
Он широко зевнул.
А я… нет, идеями революции я не проникся. И не проникнусь. Я знаю, что будет после. И что та, другая, кровь всё одно польётся в землю. И что будет голод. И сотни тысяч умерших. И что этот путь страшен. И… не хочу.
Ни для себя.
Ни для Метельки.
Ни для Таньки с Мишкой, который слишком идеалистичен, чтобы вписаться в новый мир. У него ведь свои представления о том, что хорошо, а что плохо. Значит, поляжет на полях гражданской войны. А эта нынешняя будет куда страшнее прошлой.
Ворон шёл, сунувши руки в карманы пальто и что-то насвистывал. И казался обыкновенным человеком. Может, приказчиком средней руки или таким же, молодым, энергичным чиновником. И улыбался он хорошо, светло да радостно.
А солнце лилось.
И липкие листочки, бледно-зеленые, такие робкие, спешили раскрыться навстречу ему. Оттого ли, что весна и солнце, просто ли так, но хотелось верить в лучшее.
Отчаянно.
[1] «Манифест о незыблемости самодержавия». 1881 г.
[2] В свое время Манифест 1861 г с одной стороны даровал крестьянам волю, но с другой — обязывал их выкупить землю у барина. И вот до того момента, пока земля не была выкуплена, крестьяне назывались временнообязанными. Т. е. они должны были продолжать работать, возмещая барину ущерб. Более того, крестьяне при всём желании не могли уехать, пока не будет выплачена вся сумма. Срок выкупа, как и реформы не ограничивался. В итоге воля получилась не очень вольной, да и в целом возникло массовое ощущение, что ожидания народа обманули. Это вылилось в череду крестьянских бунтов.
Глава 29
