Мы тоже осторожно, чтобы не спугнуть тюленей, заглянули вниз. Увиденное меня заворожило: метрах в десяти выше воды, на выходе из расщелка, была довольно большая площадка, на ту площадку тюлени выталкивали носами бельков, делая это с поразительной осмысленностью – несколько крупных самцов легли ступеньками от лестницы почти на отвесном берегу головами друг к другу; такие же крупные самцы и самки поменьше выталкивали из воды бельков, а самцы-ступеньки подхватывали их носами и перекидывали друг другу, как мешки. Взлетев на площадку, белек неуклюже отползал от края площадки подальше и замирал, сливаясь со снегом, следом за ним шлепался на снег еще один, еще и еще – площадка заполнялась, места для взрослых не оставалось, да они, казалось, и не собирались подниматься вслед за своими беспомощными пушистыми детенышами. Бельков же это вовсе не волновало. Прижались друг к дружке и замерли, будто заснули мертвым сном.
– Невероятно! – воскликнул я.
– Ничего невероятного. Заботливые родители, только и всего, – ответил Полосухин и добавил: – Сомнений нет, шторм идет.
Ногайцев встретил нас тоже словами тревожными:
– Товарищ капитан, треска затаилась. Сколько ни дергал – все пусто.
– И мы домой. Под крышу. По пути Гагачий, Малыши и Тригорий окольцуем на малых. Без высадки. Понял? Тогда – вперед.
И встал на нос. Словно не услышал тихой реплики Гранского: «Куста боится» и злого ответа Кирилюка: «Угомонись, злыдень!»
Катер попятился из бухточки и, развернувшись, заспешил к Гагачному, а через четверть часа, обойдя его на предельно близкой дистанции, чтобы хорошо можно было осмотреть берег, взял курс на Малышку. Никаких изменений вокруг. Сонная салма, и катер словно гладит и без того отутюженную синь. Небо бездонное без единой тучки с холодным солнцем. Когда он будет, этот шторм? Успели бы, возможно, все острова по науке осмотреть.
Полосухин словно перехватил мои мысли. Усмехнувшись, проговорил:
– Благодать какая вокруг. Так и хочется не торопиться.
– Ну и давай осмотрим острова, как и планировали.
– Риск – благородное дело, так, что ли? А разум для чего? Думаю, что… – Полосухин не договорил. Прервал его Потап Кирилюк:
– Бачте, яка шарина! О, прет!
Все мы вскинули головы: нас перегонял, плавно снижаясь, большой шар с маленьким черным контейнером на стропах.
– Самый полный! – крикнул Полосухин.
Катер вздрогнул, задрожал, как в малярийном приступе, забурлила вода за кормой. Мы же не спускали глаз с шара. Ниже и ниже его полет, но тянет, не плюхается в воду. Маячный перелетел и скрылся за ним.
– Право руля. В море, – подал команду Полосухин и пробурчал недовольно: – Давненько таких гостинцев не было.
Успели мы выйти из салмы прежде, чем шар опустился на воду. Засекли мы место его падения. Милях в двух мористее Беруна, последнего острова Оленеостровской салмы.
– Право руля! – скомандовал Полосухин, хотя шар виделся прямо по курсу.
– А для чего вправо? – спросил я.
– Как зачем? – удивился Полосухин. – Какая сейчас вода?
– Отливать начала.
– Куда течение, когда отливает? Читал ведь, Евгений Алексеевич, лоцию.
И верно, шар начало сносить в море. Не очень быстро, но догнали мы его только милях в четырех от островов. Яркин зацепил багром за стропы, Гранский, вскинув автомат, полоснул длинной очередью – засвистел шар, сморщился.
– Отлетался, – удовлетворенно проговорил Гранский, помогая Ярцеву и Кирилюку втаскивать шар в катер. – А большой какой. Раньше, помнится, поменьше прилетали.
Легли на обратный курс. Справа у самого горизонта выткалась тучка лоскутком кисеи. Безобидная тучка, а Полосухин посуровел.
– Вот тебе, Евгений Алексеевич, и утюгом море разглажено, – повторил он мой довод, который я приводил, добиваясь, чтобы начальник заставы взял меня с собой в катер. – Вот-вот северо-западный рванет. В реку не войти.
– Возможно, успеем?
– Нет. Теперь уже – нет, – довольно резко ответил Полосухин и, повернувшись к Ногайцеву, повелел ему: – Держи, Слава, в Благодатную. И поспешай. Мотор только не перегрей. Следи, – и вновь повернулся ко мне. – Оля, бывало, если я в море, чуть ветер, на заставу бежит. Сидит у дежурного и все пост наблюдения тормошит: где катер? Я ей говорю: мешаешься, дескать, а она: я не командую, я тихо сижу. Только, чтобы с тобой рядом. А один раз на вышку сама залезла. Солдаты рассказывали. Чувствую, одобряют.
– А Лена не спит, пока я на границе. Даже на берегу. Ждет.
– Пообвыкнутся с годами, – вздохнул. – Только не пишет Оля. Молчит.
– Сам бы сделал первый шаг.
– Нет!
Катер вошел в пролив между Беруном и баклышами, вот уже миновали Отколыш, словно отторгнутый баклышами камень, невысокий и круглый, будто облизанный языками волн – впереди салма. Не так уж далеко до берега. Но и туча уже на полнеба и местами свинцово потяжелевшая. Все мы поглядывали на северо-запад, и каждый, видимо, надеялся на одно: вдруг шторм замешкается там, в океане.
– Смотри, – передавая мне бинокль, показал в сторону Благодатной губы Полосухин. – Предвестница бури.
