Больничный двор в такую дикую жару представлял собой жалкое зрелище. Деревца давали чахлую тень, в которой притулились облупившиеся лавочки, на центральной клумбе загибались от жары петуньи и бархотки, только цинерария чувствовала себе более или менее сносно. Ее серебристые резные листья напоминали расписанное инеем окно в жгучие морозы, и в рамке засыхающих бархоток процветающая цинерария смотрелась довольно нелепо. Но кто их поливает, больничные клумбы?
Вот у этой «зимней» цинерарии и собралась группа поддержки Кулигина. Сам он сидел на лавочке, прижимая к груди раненую руку, ее оберегала Катерина, напуганная событиями той роковой ночи, когда они с Борисом чуть не стали очевидцами покушения на Льва Гавриловича. Вернее, Борис-то стал и теперь ходил к следователю. Но Катерина чувствовала: ее любимый что-то скрывает.
В эту ночь они не смогли встретиться, и Катерина пришла в больницу в надежде, что на обратном пути они с Борисом якобы случайно пересекутся. Местом встречи был назначен самый большой в Калинове торговый центр. Катерина не могла прожить без Бориса и дня. Ей мало было слышать его голос, хотелось видеть его глаза, любоваться им, замирая от восторга и счастья. Ведь Борис принадлежал теперь ей.
Справа от Кулигина сидела Варя, совсем в другом настроении. В эту ночь она также не смогла встретиться с Кудряшом. Мать ей запретила выходить из дома. Мол, пока убийца не пойман, гулять по ночам небезопасно. Верная Марии Игнатьевне Глаша до часу ночи сидела на лавочке у заветной калитки. Варя закипала от злости, но поделать ничего не могла.
– Ввязалась ты в историю, – выговаривала ей мать за ужином. – Какой позор! Моя дочь ходит на допросы к следователю! Я виновата: не уследила.
– Но ведь я была с Борисом! – отбивалась Варя. – Ты сама этого хотела!
– Борис Григорьевич может прийти к нам в гости и днем, на правах жениха, раз уж у вас с ним сладилось. – И мать прошила ее своими глазами-пулями насквозь.
Варя поняла: не верит.
– Ванька твой доиграется, – Кабанова скомкала салфетку и швырнула ее на стол. – Я на днях его прижму. Пора, наконец, заняться его людишками. Потрясти их как следует. Он у меня не то что мэром не будет, как бы зэком не стал. Я его выдавлю из Калинова.
Варя от злости кусала губы. Утром она списалась с Кудряшом по
– Лев Гаврилович, вам не больно? – И она ласково тронула тонкими пальчиками забинтованную руку.
– Нет, Катенька, уже не больно, – улыбнулся он. – Да еще такая красавица рядом сидит. Смотрю на тебя и любуюсь. Ты прямо светишься вся. И создает же Господь такую красоту! – с чувством сказал Лев Гаврилович. – А нам все каких-то кукол силиконовых показывают.
– Да кто его смотрит, телевизор? – презрительно сказал один из подростков.
Ученики Кулигина оккупировали две соседних лавочки, но некоторые сидели просто на чахлой траве.
– Не смотрели бы, нам бы все это не показывали, – вздохнул Лев Гаврилович. – Совсем не стало умных передач, выходит, что народ глупеет. И кроме сплетен его ничего не интересует.
– И фонтаны тоже, – пробасил за его спиной Кудряш. – Похоже, проиграете вы выборы, Лев Гаврилович. Да у вас еще и денег на них нет.
– Деньги скоро будут, Ваня, – живо обернулся к нему Кулигин. – Я вплотную приблизился к разгадке главной калиновской тайны.
– Вы и к разгадке гипотезы Кука вплотную приблизились, – рассмеялся Кудряш. – Вот уж лет десять как. Осталось сделать последний шаг. Скажу вам по секрету, Лев Гаврилович, что он – самый трудный. Поэтому все и останавливаются в шаге от мечты. На последний рывок сил уже не хватает. Проще плюнуть и забыть.
– Нет, Ваня, я не плюну.
– Неужели из-за денег? – прищурился Кудряш.
– Калинову давно пора проснуться, – твердо сказал Кулигин. – Люди должны узнать, что капитал, которому они так поклоняются, – ворованный. И получить этому доказательства. После чего прийти на выборы уже осознанно и проголосовать за честность, свободу и…
– И за фонтан, – улыбнулся Кудряш.
– Да, и за фонтан.
– Бухать все равно не бросят. А пока человек пьет, ему можно втюхать все, что угодно. И девок силиконовых, и сплетни, и поющие трусы. Нет, не разбудите вы Калинов. Забудьте. Вон, лучше руку лечите, – Кудряш кивнул на повязку.
– Я буду лечить людские души, Ваня. А рука сама заживет. Куда ей деваться?
