— Куда же ему жениться, — едва не рассмеялся Сахиб-саркор.
— И не было никогда желания?
— Уж не знаю. Желание-то, может, и было, но не годится он в женихи.
— Большая ошибка, что при его желании вы его оставили холостым. Как же это получилось, что, заменив ему отца, вы не попытались его женить? Или, может быть, у вас не было на примете подходящей невесты?
Вдруг Сахиба-саркора как осенило. Он вспомнил о Турсунташ.
— Есть, есть такая девушка!
— Девушка для него — лучшее и единственное лекарство. Вы должны его женить и немедленно.
Эта мысль о женитьбе Додхудая отвечала и тайным помыслам Сахиба-саркора. Ведь как только девушка появилась у них в доме, он сразу же, что называется, положил на нее глаз. «Зеленовата, сыровата, — подумал он тогда. — Пусть немножечко дозреет. Никуда не денется. Теперь же получается как нельзя лучше. Додхудая, как мужчины, опасаться не надо. Он не сможет нанести девичеству Турсунташ никакого ущерба, будет только числиться ее мужем, а на самом деле… У Сахиба-саркора даже слюнки потекли при мысли о том, что будет на самом деле. Этот нераспустившийся бутончик, этот лакомый кусочек сам плывет к нему в руки. Теперь дело стояло лишь за тем, чтобы этого лекаря, предлагающего столь странное лекарство, пригласить в дом и чтобы он сам рассказал и внушил больному, что ему необходимо для исцеления. Почему бы ему не пойти к Додхудаю домой? Конечно, жаждущих исцеления много и около его собственного порога, но чего не сделают деньги? Разве Додхудай поскупится на десяток овец? Ведь говорил же он: «Ничего не пожалею, половину богатства отдам за излечение от недуга». Так и быть, — думал Сахиб-саркор, — со своей стороны, подарю этому лекарю коня. И тогда все получится как нельзя лучше: у Додхудая будет жена, у старухи помощница, работящая невестка, а у меня утешение — девчонка, не целованная даже матерью. Буду называть ее доченькой. «Доченька моя, доченька милая, доченька, моя красавица!» Растает она от моих ласковых слов, в которых нуждается больше, чем нищий в куске хлеба. Приручу ее, приласкаю, станет она послушной… О, цветочек моей души! — мечтал про себя Сахиб-саркор, — не знаю, средство ли ты исцеленья немощного калеки, но — средство моего омоложения. Если допустит аллах быть мне жертвой твоих прелестей: твоей белоснежности, твоей хрупкости, подобной раннему цветку, твоего красивого подбородка, твоих длинных ресниц, черных бровей, больших глаз, нежной шеи… О, услада моей души и утешение тела, о, моя юная, не целованная даже матерью! С тобой возвратятся ко мне мгновенья молодости…»
И вот лекарь уже осматривает больного. Он уколол ему палец иголкой и спрашивает: «Больно? Что-нибудь чувствуете?» Додхудай отрицательно покачал головой. Когда были перепробованы уколы в пальцы и в руки до локтей, табиб попросил, чтобы больного раздели. Сахиб-саркор ловкими движениями снял с калеки яхтак[65], а также рубашку. Обнажилось желтовато-белое рыхлое, вялое тело. Табиб начал трогать, нажимать, щипать; растирать грудь, шею, плечи, спину, живот больного и все спрашивал: «Больно? Что-нибудь чувствуете?»
В тех местах, где больной ничего не чувствовал, он отрицательно качал головой, но иногда вскрикивал, морщился, ежился, словно от щекотки.
— Есть мудрое изречение, — говорил Сахиб-саркор. — Если дело идет к выздоровлению, то табиб сам появляется на пороге, теперь-то, бог даст, вы избавитесь от недуга.
Табиб, между тем, взял руку больного, приложил пальцы к запястью и начал шевелить губами. И Додхудай и Сахиб-саркор уставились на него и затаили дыханье, думая, что он читает молитву или, по крайней мере, какое-нибудь заклинание.
— Одышка у вас, слабое сердце. Во всем виновата бездеятельность, неподвижность. Нужны движенья. Ну-ка поднимите руку…
Додхудай попытался поднять ее и не мог. Едва-едва лишь пошевелил ею, лежащей поверх одеяла.
