Я вернул Наоми письмо.
— Ваш эпистолярный стиль великолепен. Эдакая смесь высокого с низким. Но пишете вполне грамотно для бывшей батрачки.
— Странное дело, — пожаловалась Наоми, — Читаю все запросто, а написать иной раз… — она ругнулась нехорошо.
— Ничего удивительного. Письмо и чтение — способности разные и в голове лежат на отдельных полочках. Можете отсылать свое сочинение. Облик ваш в нем рисуется чудный. О дальнейшей стилизации вас под народную героиню позаботятся Ханна и Сави, когда пойдут чесать языками по всей Флавере. А дальше… молва людская…
— Так вы всегда. Видите меня более гадкой, чем есть на деле, — она изобразила обиду, — Кстати, Ханна на мне разве что воду не возила. И поколачивала. Пока я не выдрессировалась.
Швырнула письмо в соломенную корзинку на столе — на отправку и поднялась — я всем своим видом показывал, что хочу говорить не здесь. Невольно обратил внимание на то, как изменились ее повадки после «второго рождения». Раньше обычным было увидеть Наоми в нахальной позе: ладони в карманах или заткнуты за поясной ремень, насмешливый взгляд снизу вверх, а сейчас ее низко опущенная голова и сомкнутые за спиной руки выдавали склонность к глубоким размышлениям.
Вместе мы вышли в сад, в печальный свет раннего вечера. Прошли темной аллеей на восточную тренировочную площадку со следами грязных опилок, когда-то покрывавших утоптанную землю толстым слоем. Невесомо-легкий и чрезвычайно удобный комбинезон облегал тело Наоми, сейчас он был темно-синим. На правом бедре болтался бластик, так называлось это оружие.
Комбинезон Наоми быстро сменил цвет: теперь это стали темно-серые брюки без единого шва переходящие в изящные черные сапожки и белая рубашка с длинными рукавами.
— Высказывайтесь, Рон. Вы страшно мной недовольны.
Даже в сумерках стал заметен румянец, проступивший на обычно бледных ее щеках. Я решился:
— Хочу вас предостеречь…
Она кивнула, приглашая меня говорить.
— Я слышал ваши с Гордеем разговоры.
— Подслушивать — неприлично, Рон…
— Не перебивайте меня! — я не на шутку рассердился, — Наоми! Вы решили, что сможете удержать так нечаянно приобретенную власть. Согласен, настроение в народе — почти религиозное обожание. Но зачем вы стремитесь вызвать еще и страх? Формируете с Гордеем отряды из отъявленных…
— Рон! Люди всегда хотят власти, которая бы их пугала — азбучная истина, поверьте. Основа власти — сила и я набираю самых умелых и преданных бойцов. В большинстве ими оказываются бойцы Тойво Тона, и я прибираю их к рукам, иначе плодить разбойников. Как правильно сказать: самолучшее войско?
— Элитные вооруженные силы…
— Lux' bello rato. Эль… би… эр. Эльберо — так назову. Продолжайте чехвостить меня, Рон.
— Когда мы утвердились в Гнезде, вы лично расстреляли двоих охранников Ваги вам не понравились их косые взгляды. Никогда не следует, Наоми, самой приводить в исполнение свои приговоры. Научиться убивать очень легко. Очень быстро акт лишения человека жизни станет доставлять вам наслаждение.
В аллее стемнело, мы шли с Наоми рука об руку обратно и уже поднимались по ступеням главного входа, когда Наоми передернула плечами.
— Рон! Последую вашему совету. Насколько смогу. Но что, если меня не останется выбора?
Она знала, о чем говорила. Преемница Великого чистильщика должна быть способна немедленно уничтожить любого, кто публично станет ей перечить. Иначе аура власти вокруг нее растает без следа.
— И, на самом деле, вы хотели сказать мне совсем не это, — добавила отчужденно.
— Наоми… Завал на месте бывшей Ратуши разобрали, общими усилиями солдат и добровольцев из горожан.
— Да.
— Найдены останки Майла Вернона — коменданта города. Могу сказать: он погиб мгновенно.
— Был честен и верен долгу. Похоронить с почестями.
— Джено… Вам неприятно любое упоминание о нем, понимаю…
— Я ничего не помню. А чужие рассказы — не в счет.
— Обломки стен сложились куполом и…
— Он жив.
— Подвинулся рассудком. Повторяет, как заведенный: «Я тоже умер, почему ж ты со мной не говоришь?»
— А… так вы ждете моего решения?
— М-м-м… да.
— Меня этот несчастный человек не интересует. Кто он такой, чтобы я снизошла до него, решая жить ему или умереть?
Двадцать лет спустя в пригороде Ганы умер нищий, полусумасшедший, но безобидный старик, известный тем, что объяснялся только на джойлик, хотя не был немым. Татуировка на левой руке выдавала его принадлежность к давно исчезнувшему братству вольных моряков: якорь и крест — «надежда и вера». Поговаривали, что покойный был когда-то правой рукой Великого Ваги.
Прошла еще неделя, и наступил день, который в Гнезде Ваги всегда наполнен тихой скорбью. День памяти Левки.
