Я промолчал, как будто предмет разговора был неважен. В фигуре Кроули что-то изменилось, хотя я сначала не понял, что именно. Исчезла расслабленность, смешанная со скукой, и взамен ей пришла уверенность. Кроули точно знал, что собирается сделать, у него появился план.
– Тебе пора идти, Тео, – сказал офицер. – Соверши обход, укрепи сеть и не забивай голову глупостями.
Он будто хотел меня прогнать, чтобы я ушел из людных мест в отдаленные точки Ааре. Поджигая сигарету, я завис на пламени на несколько секунд. Ну конечно! Автор списка хотела собрать все оставшиеся тома «Лезвий листьев», чтобы их сжечь. Они казнили Сильвана Хо и уничтожили его поэзию, потому что та растревоживала город, так что я не был первым.
Покинув бар, я полностью уверился в том, что Кроули собирается меня убить. Сложно вычленить, что именно придало такую непоколебимую уверенность. Может, мокрые листья, прилипавшие к ботинкам, или неоновые вывески бургерных, на которых ломались буквы. Старуха на улице строго прищурилась, будто хотела ударить палкой. Мальчик скривил лицо и заплакал.
Быстро завернув в переулок, я так хотел избавиться от преследователя, что написал новую версию этой части поэмы. Улица превратилась в тупик, потом послышался визг тормозов, ругань водителя, ожидавшего увидеть привычный поворот. Ааре можно было перестраивать, а не только поддерживать в нужном жителям состоянии. Я мог писать его по своему вкусу, избавившись от чужих приказов, от мелочных ожиданий и рутины. Пусть небо станет фиолетовым, а вода – ярко-красной, пусть дороги совьются в лестницы, поднимающиеся прямо вверх, асфальт слезет с тротуаров, словно надоевшая шкура, и под ним окажутся цветы…
Меня охватил жар. Очертания близлежащих домов подернулись дымкой, перестали быть такими реалистичными. Я пал. Впустил в Ааре демонов.
– Его надо остановить, пока не стало слишком поздно! Пока мы не превратились в чудовищ! – голос Кроули за стеной вернул мне самообладание.
Как им удалось научить нас писать по шаблонам? Заменить лаву сладкой ватой? Разве не за это хвалили меня учителя в Стилпорте – за опасные метафоры, за клинки сравнений, за стремление к невозможному? За все то, что было запретно в клетке из жестких структур священных поэм.
Я бунтовал, глядя на нарисованный мной тупик, мгновенно воплотившийся в жизнь. Ааре хотел освободиться, и я тоже хотел. Я собирался изгнать всех жителей и остаться один, потому что живому городу не требовались набитые людьми дома. Ааре нужен был я.
Города влюблялись в поэтов, а те тащили за собой всех, кого могли найти, словно паразитов. Мне надоело служить надзирателем, я хотел стать учеником. Люди просто просочатся сквозь материю Ааре, останутся на пустом поле, совершенно изумленные, когда мы отправимся дрейфовать вдоль границы искажения.
Ааре начал двигаться, сминая старые улицы и выстраиваясь по новому образцу. Постоянство, устойчивость, неизменность приносились в жертву вечному движению. Жители растворились, а их место заняли существа, которых я не знал и даже не мог вообразить. Они текли, как и все окружающее, и я обрадовался, что не придется их воображать одинаковыми, изменяющимися лишь по линии времени. Быть тюремщиком – постылая наука, так что пусть город сам научит меня тому, что я не знаю.
Но теперь, когда все разрешилось, осталось последнее важное дело. Я сел на скамью, бесконечно падающую в недра живого города, и достал из кармана томик «Лезвий листьев» Сильвана Хо.
Как я и подозревал, это была непревзойденная поэзия.