Нелли подцепила краешек железной скобы припрятанным загодя ржавым гвоздем. Железо нехотя полезло из паза. На лице рабыни расплылась улыбка.
Ничего! Это только поначалу все так безысходно. Будет и на нашей улице праздник!
Девушка опустила руку в пояс, нащупывая огрызки лепешки, которыми она подкармливала местных волкодавов. Некоторые уже узнавали ее, радостно бежали на голос и норовили лизнуть в руку.
Заволюжная улыбнулась.
Ничего! Тут до Европы рукой подать. Спрятаться в трюме какого корабля, вылезти во Франции или Италии и прощай, гребаная Османская империя и доля рабыни при кухне! Она верила, что дальше, в «цивилизованных странах», все пойдет не иначе, как в фильмах о приключениях Анжелики, маркизы ангелов.[36]
Девушка вернулась к натиранию подноса. Теперь на ее лице блуждала легкая, почти незаметная улыбка.
Через неделю, в пазар, в третий день месяца Раби-уль-ахир[37] 1214 года, в дверь дома палача Али Азика постучали. Кривой Йигит Туран, начальник портовой стражи, самолично пожаловал в гости к своему давнему другу.
Палач спешил. На днях нукеры Хасана доставили к нему двух полуживых горцев, и толстый дознаватель желал самолично выбить из умирающих все, что еще можно…
Но не уважить гостя не мог.
Пока оба приятеля обменялись приветствиями, выпили по чашечке кофе, расспрашивали друг друга о здоровье да делились новостями, солнце понемногу начало выходить в зенит.
Чем дольше беседовали турки, тем чаще по лицу хозяина дома пробегало непривычное облачко недовольства. Али торопился, но ни сказать, ни даже намекнуть об этом дорогому гостю не мог.
Наконец, Туран-эфенди сам перешел к тому, из-за чего поднялся в такую рань.
– Все ли твои домашние на месте, о друг мой? Рабы, рабыни, слуги, дети?
Али наполнил пиалу гостя и позвал топчущегося во дворе хромого Фатиха.
Тот заверил гостя, что все мужчины дома на месте.
– А женщины? – Туран медленно отхлебывал чай, промакивая лоснящиеся губы и пышные усы маленькой кружевной салфеткой, входившей в моду с подачи оставшихся в Боке венецианских купцов.
– Ханум! Уважаемая ханум, свет очей моих, услада моих дней?! – заревел Али.
Кричать было не обязательно. Старшая жена провела все это время за дверью, ведущей из хайата, комнаты для приемов, на женскую половину дома, и прекрасно слышала весь разговор. Когда Али желал действительно уединиться с гостем, он вел его на веранду или в беседку в саду.
– О Зухра, дома ли все женщины?
Жена отозвалась сразу.
– Конечно, господин… – она слегка замялась. – Лишь чертовка Фирюза вчера где-то объелась зеленых абрикосов. Она отпросилась с утра сходить на рынок, поискать себе трав для лечения… Верно, сейчас она дарит свое внимания очередной выгребной яме…
Али широко развел руками. Видишь…
Туран усмехнулся в густые усы.
– Эта Фирюза… Она невелика ростом, черноволоса, гибка, как кошка, и вздорна на язык?
Начальник портовой стражи спрашивал громко, чтобы старшей жене не пришлось переспрашивать. Али закивал. За дверью послышалось утвердительное бурчание.
– Тогда я разочарую тебя, светлейшая ханум… – Йигит-эфенди пригубил чая, оценивая удивленное лицо приятеля, и поспешил с разгадкой. – Ренато Сивелли… Ты же знаешь старика Ренато? Так вот… Его люди поутру нашли в своем трюме, кроме вчерашнего груза тканей, еще и небольшого подкидыша, вздорную девку лет пятнадцати. Эта дурочка завалила себя тюками, приволокла с собой мешок с сухарями и бурдюк с водой. Думала, что так и доберется до Италии… Может, и добралась бы… Да только при виде крысы, обычной корабельной серой подружки, не нашла ничего умнее, чем закричать.
Туран подхватил с блюда сладкий финик.
– Ей бы обещать прибежавшим морякам то, что каждая дева может подарить отвыкшему от женской ласки просоленному матросу, а она упрямиться начала, царапаться, вырываться, – турок отправил финик в рот и аккуратно вытер усы, отряхнул бороду. – Отличные финики! Где только тебе удается доставать такие?
Али выглядел слегка ошарашенным, но быстро собрался и с улыбкой ответил:
– Египет, дорогой друг. Это все – дары Нила.
Начальник портовой стражи удивленно закатил глаза и хлопнул себя по колену:
– Даже война не мешает тебе, о славный Али! Франки жгут и вырезают сада Александрии, инглизы блокируют южное побережье, а у тебя по-прежнему только египетские финики, груши из далекого Дамаска, изникские орехи!
Али смутился.
– Это местные орехи, да и груши – из Быстрицы.[38] А финики остались еще из старых запасов, – он спохватился. – Я прикажу доставить тебе корзину… И по десятку окка[39] груш и орехов.
Туран взмахнул руками в притворном возражении.
– Что ты! Не надо!
– Уважь!
– У меня своих хватает…
Али склонил голову:
– Еще медре того славного напитка из Албании,[40] что пришелся тебе по вкусу.
Толстяк подмигнул, и на лице пышноусого начальника стражи расцвела улыбка.
– Если ты настаиваешь, – он начал собираться. – Знаю, что задержал тебя… Прости, уважаемый.
Туран поднялся.
Когда они уже спустились к выходу, Йигит-эфенди не удержался от совета:
