Стало смеркаться, когда въехали в хвойный лес, темные тени надвинулись, охватили влажной тишиной, поползли под копытами коней. Кони неслышно ступали по хвойному ковру, звуки глохли под тжелыми лапами великанов-елей, и даже говорун и весельчак Ерошка, потешавший без умолку всю дорогу, орбел и притих. Ночная птица бесшумно пролетела прямо перед мордой Ерошкиного коня, тот захрапел, заплясал, и сразу в отдалении страшно заухал, захохотал филин.
– Чур меня, чур меня, – мелко закрестился Ерошка.
– Что, Ерошка, лешего испугался? – засмеялся Понкрат, кряжистый, заросший бородой дружинник, – а ты не бойся, леший, он таких баюнов, как ты, шибко любит, враз в чащу к себе утащщит. Будешь там ему свои сказки сказывать.
– Ты, Понкрат, сам как леший, – беззлобно огрызнулся Ерошка, – твоей бороды честной люд пугается, думает, что ты с лешим и знаешься.
– Эй, провожатый, – окликнул Понкрат, – ты сказывл. что до обители Сергиевой верст пять будет, а мы который час едем, ночь надвигается, а обители как не было, так и нет. Чаем, не заплутался ли ты в лесах окрестных?
– Я давеча скпзывал, что пять верст с гаком будет, – смущенно заскреб в бороде провожатый Еремей.
– А в гаке твоем сколько верст-то?
– А леший его знает. ерсты тут у нас не меряны. Да.к ночи, Бог дас, доберемся. Вот только. я чаю, не примет вас ноне старец.
– Да ты что бешь? Сам князь великий самолично к нему едет.
– Энто вам он князь великой. А старец, он Богу служит, для него что князь, что простой люд – всё едино. На него князей нету.
– Ты, Еремей, язык-то свой окороти, а то и потерять его сможешь. Ты дорогу-то смотри лучше. Тебя в провожатые взялине затем. чтобы ты язык свой распускал. Неровен час, Дмитрий Иванович осерчает, не только языка, но и головы своей недосчитаться сможешь.
– А ты меня не стращай. Мы, радонежские, люди вольные. Сказывал, что доведу, так не сумлевайся.
Молчал только Великий князь. Ехал, погруженный в думы, не слушал пустых разговоров. Вчера с вечера велел отобрать малую држину из верных людей. Коней седлали затемно, выехали – еще солнце не поднялось. Ехали
– Прости меня, смерда, княже,не обучены мы до княжеской сбруи. вели расседлать коня. Я охлюпкой, на попонке привычный, а в седле я всю прмежность свою изотру.
Лето в этом году выпало щедрое, травы поднялись – коням по колено, рябины полыхали алыми кострами, а на полях, расчищенных от леса, недвижным золотым маревом созревших хлебов плыли нивы, и в этом соломенном золоте мелькали белые рубахи жнецов.
– Эк, ловко орудуют! – не удержался Ерошка, глядя, как мужики и бабы, низко наклонившись, серпами срезали ржаные охапки, перехвптывали их соломенными поясками, выстраивали куколками снопов.Услышав стук копыт, оборачивались, низко, в пояс, кланялись проезжающей княжеской дружине, приставив козырьком ладони ко лбу, долго глядели вслед.
– А вот еще про Пахома, – начинал очередную байку Ерошка, – помирает а одном селе поп. Ну, собрались миряне. Что делать без попа-то будем? Ну, решили: пусть попом мужичок Пахом будет. Надел, значит, Пахом рясу, собрал православных на службу. Выносит он одну книгу, говорит: "Знаете ли вы, православные, слово Божие?" Те говорят, мол знаем, батюшка. "А коли знаете, – говорит Пахом, – то и служить нечего." На том и разошлись. Другой раз собирает он мирян на службу, выносит другую книгу. "Знаете ли вы, православные, слово Божие?" – вопрошает. Те говорят: "Нет, не знаем." "А коли не знаете, то и служить нечего. Стар я, грамоте не знаю, а выучиться не успею." На том и разошлись, – под хохот дружинников заключает Ерошка.
– Ну, а дале, служить то надо. Вот Пахом и говорит мирянам-то своим: "Вы, православные, что я, поп ваш, делать буду, то и вы тоже делайте". Вот он кадило разжег и давай им махать, значит. А из кадила уголек выпал, возьми да прямо в сапог Пахому. Жжет уголек, вот Пахом давай ногами топать, и миряне все тоже, как Пахом сказал, ногами топают, прямо как на гульбище топот стоит. А уголек-то все жжет да жжет. Пахом на спину пал и ногами лягает, чтобы уголек-то выпал. А миряне все тоже на спины попадали, да ногами лягаются. Старичок мимо идет, вопрошает: "Это что за топтание такое у вас в церкви?" А ему отвечают: "Топтание кончилось, лягание началось."
– Ну, Ерошка, без костей язык у тебя. И как ты им молоть-то не устаешь?
