На четвертый день смрад и тлен от тел погибших стал невыносим, многих рвало, и повелел князь: мертвых не трогать, кого раздеть не успели, так, в одежде, в ямы крючьями сволакивать, похоронщиков в рукавицы и балахоны обрядить, дабы черную смерть в лагерь не занесли. Двух, пойманных с поличным, что мертвяков раздевали, казнили прилюдно. Только на седьмой день, на Воздвижения Креста Господня, двинулась рать русская в обратный путь.
Мучительно и тяжко умирал Великий Князь Московский Дмитрий Иванович. На той неделе поехал на турью охоту, да стало ему плохо, упал с коня на землю, сознанье потерял. Привезли его, сердешного, Понкрат с Ерошкой в лихорадке, и с тех пор не приходит в себя. Бояре призвали к князю всех лекарей и знахарей, и что только не делали они, да ничего не помогает князю. Мечется он в беспамятстве, слова бессвязные говорит, а то зовет Алексия митрополита усопшего. Евдокия все глаза уж выплакала, не отходит от мужа. В соседней горнице неотлучно, сменяя друг друга, читают молитвы дьячки из Успенского собора, может быть, слово Божие поможет князю.
Дмитрий лежит, высоко обложенный подушками, и ему мерещится, что из далекого далека накатывает и накатывает на него вал, все ближе и ближе, и нет от этого вала спасения, не оттолкнуть, скованы руки, не поднять, а вал все ближе и ближе накатывает, и хочет крикнуть Дмитрий, а не может, язык скован, одно только спасение – в далеком лучике впереди. Рвется к нему Дмитрий из последних сил, выпрастывает руки, в ужасе зовет спасение, и приближается, наконец, лучик, все ближе и ближе, растворяет мглу, выплывает, становясь ночником перед образом Спасителя. Бессильно, в холодном поту откидывается Дмитрий. Где он? В темной горнице прямо на него с иконы в упор пронзительно смотрят глаза старца Сергия, и доносятся слова молитвы: “…вседержитель… помилуй раба Твоего и дай спасение Твое…” Это похороны, догадывается Дмитрий, это меня хоронят. И ясный голос, до боли знакомый: “Это, Митя, батюшку твоего хоронят”, – это голос маменьки, это она сидит рядом, прикорнув, в белом платке. Маменька берет его руку своей большой теплой рукой. “ Пойдем, Митенька, домой, похоронили мы батюшку”.
Явь это или сон морочный? Он, маленький, идет с маменькой по бревенчатому настилу Кремника, и встречные бояре низко кланяются им. “Здрав будь, Князь Великой!”
– Маменька, а пошто они так? Я же малой, а они меня великим величают.
– А то, Митенька, что преставился Господу батюшка наш Иван Иванович, Князь Великий Московский, и теперь ты – Князь Великий. Через два дни венчать тебя будут на княжение Московское, венчать тебя будет Алексий митрополит, и отныне он наставником твоим будет. Он строгий, но справедливый, и веру нашу православную блюдет, и науки разные знает. Ты его слушаться должен, и тогда он тебя, Митя, научит всему, что положено знать князю Великому. А я за тебя молиться буду, чтобы дал тебе Господь ума да прилежания.
Митя сидит на низенькой лавке в горнице, одетый в новый кафтан, и ему боязно: сейчас придет сам митрополит Московский, его все почитают, кланяются, руку целуют, а как ему самому быть и что делать? Алексий входит, большой, в клобуке простом, черном, борода у него широкая, окладистая, а одет он в ризу простую, обыденную, не золоченую, как давеча в церкви, и от этого Мите становится легче. Митрополит крестится в угол и садится напротив, строго и внимательно смотрит прямо в глаза ему.
– Ну, здравствуй, Димитрий Иванович. Завтра будешь ты венчаться на княжение Московское и станут тебя величать князем Великим. На плечи твои отроческие ляжет тяжесть большая, за землю Московскую и за людей московских заботу и ответ нести. Только чтобы воистину великим стать, много нужно будет тебе узнать и многому научиться. Труд это тяжкий, но так тебе судьбой и Богом предначертано. Предстоит тебе узнать, откуда мир наш появился и откуда пошла есть земля Русская и откуда ты, Димитрий происходишь. А еще будет с тобой настоятель Дамиан из Чудова монастыря грамоту русскую учить, а дьячок из Успенского собора – закон Божий читать и молитвам обучать. Дружинник старший Симеон из дружины батюшки твоего будет наставлять тебя с оружием обращаться и верховому конному делу. Также татарин Шеремет, что при дворе княжеском служит, должен тебя молве татарской научить. Вот так-то, Димитрий.
– Отец Алексий, а как же я всему этому научусь? Я же малой еще.
– Был малой, Митя, вчерашнего дня был малой, а ныне ты Государь Московский Великий. Твердо это заруби себе!
Утренний полусвет проник в оконце горницы, проснулась ото сна Евдокия. – Митенька, свет мой светлый, очнулся, слава тебе, Господи! Да как же я переволновалась за тебя! Осунулся, на себя не похож, неделю целую в беспамятстве. Девки, пробуждайтесь, князь ваш в себя пришел! Несите, что поесть князю. Молочка теплого согрейте!
– Погоди, Дунюша, не суетись, слаб я еще, дай побыть в тишине. Привиделись мне мои отроческие годы, как наяву. Видно, скоро мне перед царем небесным ответ держать. И надобно мне все обмыслить и вспомнить.
