- Собаки!.. - грозно и сильно вырвалось из груди Кучума, - не думают ли победить меня ничтожною горстью воинов своих!.. Много ли насчитал ты их, Таузак?
- Поменее тысячи будет, государь... И ведет их алактай могучий... Как Аллу слушаются его поганые кяфыры...
- Менее тысячи... и ведет алактай... - усмехнулся слепой хан своими гордыми устами. - Но и у нас немало есть могучих алактаев и батырей... Их менее тысячи, а нас десятки, сотни тысяч... А что дымом и огнем палят, не страшно это... Аллах хранит правоверных... Ступай, отдохни, Таузак. К закату зайди в мою юрту, расскажешь все подробно о том, что слышал и видал... А теперь уйдите все, князья и карочи-вельможи... Пусть останутся только дети мои, Абдул-Хаир и Алей и ты, радость дней моих, луч солнца среди моей печали, царевна Ханджар, - приказал он ласково.
- И ты, Мамет-Кул, и ты останься с нами, - быстро прибавил Кучум.
Богатырь-царевич, последовавший, было, следом за остальными, остановился и, мягко ступая своими оленьими сапогами, неслышно приблизился к дяде.
- Слушай, Мамет-Кул, - произнес Кучум, почуяв его инстинктом слепого рядом с собою. - Аллах прогневался на меня и лишил возможности видеть любимую дочь-царевну, поразив слепотою очи мои. Но я не раз слыхал, как воспевали ее под звуки домбры лучшие певцы Искера... Я слыхал, что с кораллами сравнивали ее уста, с дикими розами Ишимских долин ее алые щечки, с быстрыми струями Иртыша ее черные, искрометные глаза. Ловкостью и смелостью она превзойдет всех юношей Искера. Недаром покойная ханша Сызге, мать царевны, на смертном одре предсказала ей счастливую будущность... Я дам за нею лучшие мои табуны, лучших кобылиц и курдючных овец им в придачу... Шелковых чапанов наменяю от Бухарских купцов... Завалю твою юрту тартою [гостинцы, подарки], царевич... Возьми все, дарю тебе в жены красавицу Ханджар... Но за это... за это ты, царевич, победишь мне русского алактая.
Кучум кончил. Его грудь бурно вздымалась. Его лицо, мертвенно-бледное до сих пор, пылало и покрылось багровым старческим румянцем. Его рука обвила стройные, гибкие плечи Ханджар, побледневшей как саван.
Как?! Она будет женою этого безобразного, огромного Мамет-Кула? Не глядя на нее, отец отдаст ее, как рабыню, в юрту царевича?! И все из-за них, из-за проклятых кяфыров, с приближением которых приблизились к ней все беды и горести зараз!
Полная отчаяния и ужаса она едва слышала, что говорил ее отец сияющему теперь от счастья Мамет-Кулу.
- Мои сыновья еще молоды... Если убьют Абдул-Хаира собаки-русские, мне некому будет после смерти оставить Искер. Проклятый Сейдак [сын убитого Бекбулата - злейший враг Кучума] рыщет по степи со своими наездниками и ждет случая занять отцовское место... Алей еще мальчик... Его рано отсылать в поход и ханша Салтанета взвоет, как волчица, от горя, если придется с ним расстаться... Тебе, царевич Мамет-Кул, поручаю войско... Ты поведешь его берегом Тобола... Темною ночью ты с воинами протянешь цепи на реке, чтобы прервать ими путь кяфырам, и всею ратью обрушишься на них... Выбери надежных батырей, Мамет-Кул... Кликни клич кочевым киргизам и с помощью Аллаха Ханджар твоя...
- Я исполню все, как ты велишь, повелитель, и сам пророк да поможет нам! - грубым, зычным своим голосом вскричал Мамет-Кул и, почтительно приложив край ханской одежды к челу и устам, вышел из юрты.
Вышли и младшие царевичи, вышла и Ханджар. Целая буря клокотала в душе юной царевны. Она - обещанная невеста Мамет-Кула, этого зверя с ожесточенным в боях сердцем, в котором не осталось ни капли нежности ни для кого!
- О, Алызга! - шептала она, придя к себе и упав на грудь своей любимой бийкем-джясыри [княжна-рабыня]. - О, Алызга, сколько зла причинили они...
И, выпрямившись во весь свой стройный рост, как испуганная газель поводя глазами, добавила, вся трепеща от ужаса и тоски:
- О, только бы не взяли Искера, Алызга моя... Клянусь, я буду доброй и любящей женой Мамет-Кула, лишь бы избавил он от горя и позора старую голову моего бедного, слепого отца...
И зарыдала навзрыд впервые в своей жизни звезда Искера, красавица Ханджар...
11. ЖЕЛЕЗНЫЕ ЦЕПИ. - ХИТРОСТЬ ЗА ХИТРОСТЬ.
- ПОД БАБАСАНОМ. - В ПЛЕНУ
Далече еще до Иртыша, Ахметка?.. Ох, штой-то дюже мелко опять стало, - с досадой говорил Ермак, то и дело погружая огромный шест в воду.
Струги чуть тащились по Тоболу. Он словно обмелел. Словно перед тем, как заковаться ледяною броней, решил подшутить злую шутку над казаками Тобол. Весла то и дело упирались в песчаное дно реки. Утренники стали заметно холоднее. Дружина повытаскала теплые кафтаны и оделась теплее, кто во что умел. Дул северяк. Холодный осенний воздух пронизывал насквозь. Съестные припасы приходили к концу, но выходить на берег охотиться за дичью было опасно. То и дело появлялись большими группами на крутых береговых утесах татары и стреляли с высоты в реку, по которой медленно тянулись струги казаков. Нельзя было и думать плыть быстрее. Мелководье, как нарочно, замедляло путь.
