Мария опустила голову и молчала. Не хотела отвечать. Знала, что ответить, а не хотела, стыдно было, и она, чтобы изменить разговор, вдруг спросила:
— Мишель, как вы расцениваете мои отношения с Александром, вашим братом? Надежда уверена, что я люблю его, и готова на стенку лезть — от ревности.
— А вам это доставляет удовольствие?
— Нет, конечно, но я злюсь, когда она устраивает мне концерты из-за этого.
— Вы любите Александра и злитесь оттого, что он женат на Надежде.
— Я преклоняюсь перед такими, как Александр. Не больше того.
— Больше, Мария, куда больше, — настаивал Михаил Орлов. — Мы это заметили, когда вы приезжали в Новочеркасск.
Мария улыбнулась и неожиданно спросила, словно хотела доказать правоту своих слов:
— Мишель, если бы я сейчас сказала вам: «Мишель, а ведь вы мне нравитесь», — этого было бы вполне достаточно для того, чтобы мы с вами отправились под венец?
Михаил Орлов не смутился, не запротестовал, а ответил вполне серьезно:
— Вполне достаточно.
Мария раскрыла глаза от удивления. Вот так пошутила… Никогда бы но подумала, что такой замкнутый человек скажет подобное. И еще веселее спросила:
— И вы говорите это серьезно?
— Серьезно.
— В таком случае вам остается пожалеть, что на вашем пути встал ваш брат Александр, не так ли? Вы могли бы иметь надежду…
И тут Михаил Орлов вздохнул и ответил с нескрываемым сожалением:
— Решительно никакой.
— Почему же?! — обидчиво воскликнула Мария, будто всю жизнь только и ждала его предложения.
— Потому, что вы — красивая, знатного рода-племени, а я — плебей, изгой, удаленный из столичного университета и вынужденный проходить курс в Сорбонне, за тридевять земель от родины.
Более того: вот вы идете рядом со мной, а того не знаете, что я все время держу ушки на макушке, готовый нырнуть в первую же подворотню в случае чего и покинуть вас самым беспардонным образом.
— Даже если бы я была дамой вашего сердца?
— Даже если бы вы были моей невестой.
Мария грустно улыбнулась и не нашлась что сказать. Да, Орлов — старший из братьев — именно и был такой, Верочка говорила: невест не искал и пока не интересовался ими, весь отдаваясь книгам, книгам и только книгам. Не получилось с образованием в Петербургском университете — устроился вольнослушателем в Новочеркасский политехнический институт, потом определился в Сорбонне, где и заканчивает курс. Не оттого ли вы такой замкнутый и как бы нелюдимый или застенчивый?
И Мария с грустью, с болью и обидой сказала:
— Меня нельзя любить, Мишель.
— Это почему же? — удивился Михаил Орлов. И тут нелегкая дернула его сболтнуть: — Потому что вы — внебрачная дочь? Какая чепуха!
Сказал и спохватился: Александр категорически запретил напоминать Марии об этом. До гроба. А он вот проболтался. И он поспешно хотел исправить свою оплошность и виновато сказал:
— То есть я хотел сказать… Что я смотрю на эти вещи в высшей степени… А, да что теперь толковать, — махнул он рукой в безнадежности и отчаянии и замкнулся в себе, опустив голову.
Мария, закрыв лицо руками, остановилась и застыла, как неживая, белая и тонкая, как березка, и было похоже, что она вот-вот упадет, рухнет — и тогда все будет кончено: раздавят, уничтожат. Но она стояла из последних сил и молчала. И думала: «Все знают. Весь Петербург. Даже за тысячу верст от него, на Дону. И поэтому не любят, а всего лишь терпят. Уважают мое несчастье. Супруга дяди, сам дядя, княгиня Голицына, Надежда и Бугров, даже купчик в бекеше. Боже, как же жить? Как жить?..»
Михаил хотел как-то утешить ее, хотел извиниться, но не умел он этого делать, не находил слов и топтался возле нее, как провинившийся мальчишка, и не мог сказать ни слова. Наконец одна фраза подвернулась ему на язык:
— Мария, голубушка, не придавайте этому значения, этим моим дурацким словам, умоляю вас.
— Уезжайте, Мишель, милый. Мне никто не нужен. И я никому не нужна, — тихо и скорбно произнесла Мария.
И пошла в противоположную сторону, все еще не открывая лица, но потом отняла от него руки и побежала, так что прохожие едва успевали уступать ей путь и недоуменно пожимали плечами.
А Михаил Орлов честил себя в полном отчаянии:
— Идиот… Недоумок, что ты наделал? Что ты наделал, черт тебя подери навовсе? Ты убил ее. Эх!
Подошел штабс-капитан Бугров, хмуро спросил:
— Что ты ей сказал? Она на себя стала не похожа, я все видел…
— Глупость. Сболтнул, что она — незаконная дочь.
— Это тебе очень надо было говорить?
— Она сказала, что ее нельзя любить, ну, а я и спросил: потому что… И так далее. В общем, век живи и век учись, чертово дело.
— Ничего. Я улажу. Ты ведь не хотел обидеть ее, она должна понять… Ну, оставим пока это. Расскажи, с чем приехал в Питер, какие имеешь виды на местожительство и прочее, — попросил Бугров.
Михаил подумал, как бы что-то решая, и ответил:
— Пойдешь вечером со мной, все узнаешь: я буду говорить о том, чем ты интересуешься.
Штабс-капитан Бугров благодарно пожал его руку и сказал:
— Слушаюсь.
И посмотрел на небо, — что-то оно разом стало мрачным, и прохладным, и неуютным.