— Я сказал, как поступить, — ответил Самсонов с легким раздражением. — Противник ушел из Растенбурга и не может угрожать вашему тылу. Скорее всего, он может угрожать вашему фронту, что вам и надлежит иметь в виду. Я телеграфирую Ренненкампфу еще раз и попрошу его энергичнее двинуть левое плечо Шейдемана вам навстречу, однако пока полагайтесь на ваши силы и любой ценой не допускайте противника за линию Бишофштейн — Алленштейн, заняв эту линию дивизиями Комарова и Рихтера. Об этом сообщите через Шейдемана — Ренненкампфу, а всего лучше — пошлите авиатора. Кстати, он может проверить с воздуха, куда именно держит путь корпус фон Белова. Завтра телеграфом донесите мне, что вами сделано. Я полагаюсь на вас, ваше превосходительство. Самсонов был у аппарата. До свидания.
— Слушаюсь. Можете полагаться на меня, ваше превосходительство. Благовещенский был у аппарата. До свидания в Ортельсбурге, куда вы, говорят, намерены переехать на днях.
— По всей вероятности, я к вам не перееду, так как Клюев завязал бой с противником и так как на левом фланге у нас, кажется, Гинденбург что-то замышляет.
В кабинете Самсонова тем временем шла перепалка между Постовским и Филимоновым. Собственно, распалился Постовский и высоким голосом кричал на весь кабинет:
— …Это непостижимо — принимать такие решения без августейшего соизволения великого князя! Я протестую и не соглашусь с вашим планом даже на том свете, генерал.
Филимонов неторопливо и тихо возражал:
— А как прикажете поступить, коль Ренненкампф дал полную свободу действий Гинденбургу и Людендорфу, и они могут… Они все могут. Ведь им не мешает никто в тылу, значит, можно атаковать нас, когда вздумается.
— Чепуха это! Вздор! Бред! — горячился Постовский, бурно ходя по кабинету. — Гинденбургу надо прежде привести свои потрепанные при Гумбинене корпуса в порядок, пополнить их и собраться с силами, а уж затем что-то предпринимать. Ренненкампф доносит, что Гинденбург так удирает, что бросает укрепления в первозданном виде, бросает даже обозы, раненых и так далее. О какой угрозе нам можно говорить, если противнику — не до жиру, а быть бы живу? Чудовищное заблуждение нашего командующего все это! Да и я ни за что не соглашусь на такой шаг как начальник штаба, так что можете на меня жаловаться хоть самому великому князю.
Самсонов от двери негромко сказал:
— Успокойтесь, генерал Постовский. Великий князь намерен прибыть завтра в ставку фронта, и ему будет доложено о наших намерениях.
— Он не соблаговолит согласиться с нами, Александр Васильевич, я утверждаю это. Более того: он объявит нам порицание за медлительность в движении нашем на север, — говорил Постовский, все еще расхаживая по кабинету.
И Самсонов сказал так, как будто уже все решил:
— Но в таком случае я отдам приказ Мартосу и Клюеву о незамедлительном марше назад к границе, — добавил он решительно и сел за стол.
Постовский подбежал к столику, на котором стоял графин с водой, налил стакан, но Самсонов заметил:
— Она теплая.
Постовский выплеснул воду в окно и плюхнулся на венский стул так, что он заскрипел и застонал, и произнес в полной растерянности:
— Позор. Великий князь… государь никогда нам этого не простят. И ославят на всю армию… Я не могу… протестую, если хотите, и можете жаловаться на меня, куда хотите.
Самсонов переглянулся с Филимоновым и как бы сказал: «Вот и весь наш начальник штаба: мы можем жаловаться на него, изволите видеть. Одним словом — Мулла».
И требовательно сказал:
— Назначается военный совет армии.
Генерал Самсонов ехал в Нейденбург последним автомобилем, — первым уехали чины штаба армии.
День выдался нежаркий, солнце уже скатилось с небесных высей и нацелилось на закатные дали, но ветерок дул в лицо еще горячий, сушил глаза, губы, так что Самсонов то и дело доставал платок и утирал их, жесткие и как бы одеревеневшие, и бросал взгляды по сторонам.
По сторонам, по обочинам каменного шоссе, отполированного временем до синевы, бежали навстречу невысокие, развесистые яблони и пирамидальные груши, и на их поникших ветках склонялись низко к земле и смотрели, всматривались в нее, белобокие яблоки и крытые легким багрянцем бергамот-груши, а кое-где еще хвастались рубиновыми сережками дикие вишни, и возле них увивались юркие воробьи, расклевывая, кто как мог, и неловко и торопливо трепеща слабосильными крыльями.
Поодаль от солнца, в синем небе стояли одинокие белые громады туч, под ними резвились ласточки и стремительно, с проворством необыкновенным, гонялись за стрижами, или стрижи гонялись за ними, играя в какие-то свои поднебесные прятки, и тучи расступались, чтобы ласточки или стрижи не врезались в них и не сломали нежные свои крылья, и тогда небо словно кто подсинивал размашисто и щедро, и оно голубело все более, а возле горизонта, над лесом, и вовсе разливалось нежнейшим сине-лиловым морем.