Янушкевич утром не звонил. И к прямому проводу не вызывал. И Жилинский дал последние директивы Ренненкампфу и непосредственно шестому и первому корпусам второй армии: немедленно перейти в наступление самое энергичное и решительное.
Утром приехал Родзянко и с ходу, едва войдя в кабинет Жилинского, густым голосом спросил:
— У вас — несчастье, Яков Григорьевич? С Самсоновым? Я тут с раннего утра, вас поджидал, а вы, оказывается, ушли домой перед рассветом… Здравствуйте и, если не секрет, расскажите, что происходит. Ваши штабные чины ходят как в воду опущенные.
Жилинский был и польщен тем, что к нему пожаловал председатель Государственной думы, и встревожен. К чему бы это? Только что Гучков расспрашивал, выискивал неурядицы на фронте, и вот сам председатель Думы прибыл. Наговорит же всему Петербургу всякой всячины, а ты потом расхлебывай, отговаривайся…
Не любил Жилинский этого всероссийского борова, как его многие называли, ничего хорошего от него не видел, когда был начальником генерального штаба, а, наоборот, видел одни неприятности.
За одно Жилинский уважал Родзянко: за то, что он осмелился сказать в прошлом году царю всю правду о Распутине и порекомендовал гнать его в три шеи подальше от двора и престола, чем приобрел в лице молодой императрицы, как и царя, врага смертельного. Но, как бы там ни было, а его надо было принять, как и положено, и Жилинский сделал вид, что рад такому визиту, вышел далеко из-за стола, поздоровался и довел его до кресла — огромного в своем, не первой свежести, черном сюртуке, а когда усадил, и сам сел в свое кресло с высоченной спинкой и произнес не очень веселым тоном:
— Война, многоуважаемый Михаил Владимирович, а на войне всякое бывает: сегодня — удачи у нас, завтра — у противника, и наоборот… Сражается генерал Самсонов доблестно и истинно геройски, но…
— Но? — уцепился Родзянко. — Терпит поражение? Разбит? Или сей немец — барон Ренненкампф — подличает и не помогает, почивая на лаврах победы при Гумбинене? Говорите, говорите, не стесняйтесь. Я такого наслушался у Иванова, на Юго-Западном, что меня уже ничем не удивишь… Солдаты идут в бой почти босые, так как подметки отваливаются от сапог… Многие идут без винтовок и ждут, пока их доставят с убитых… Командиры гонят солдат в наступление через болота, хотя их можно обойти, в результате чего солдаты увязают в топях по горло, а их в это время засыпают шрапнелью и гранатами австрийские пушки и аэропланы. Мой сын, офицер гвардии его величества, рассказывал, что таким образом их идиот командир погубил тысячи лучших гвардейцев… А раненых как отправляем в тыл? В товарных вагонах, даже без соломы, не говоря уже о матрацах, в грязном окровавленном белье, да еще не перевязываем по нескольку дней… Преступление это, а не забота о доблестном русском воине, доложу я вам. И так и скажу его величеству, когда вернусь в Петербург… Сухомлинова и Евдокимова надо гнать со своих постов и судить.
Он говорил и говорил своим гулким голосом, усаживаясь как следует в узком для него кресле, а когда наконец уселся — протянул Длинные ноги в запыленных штиблетах и вздохнул с великим облегчением.
— Фу-у-у. Мы с женой всю ночь просидели на скамеечке, возле какого-то лазарета, ноги отекли…
Жилинский искренне удивился:
— Вы? Всю ночь провели возле лазарета? Чудовищно! А почему же вы не пришли ко мне? Уму непостижимо: председатель Государственной думы, — польстил он, — самый уважаемый после монарха человек в России — и, изволите видеть, целую ночь провел, как бездомный. Ну, Михаил Владимирович, это ни на что не похоже. Срам и стыд для наших военных и, если хотите, для меня лично, и я покорнейше прошу извинить меня за все то, что вы испытали.
Жилинский сожалел и возмущался вполне искренне, а Родзянко думал: «Все вы, военные, одним миром мазаны. Иванов тоже возмущался, когда я сказал ему, что всю ночь просидел у дороги в ожидании, пока моему сыну сообщат обо мне… А о Сухомлинове и Евдокимове молчите, милостивый государь. То-то: каста».
И сказал:
— Пустяки. Война ведь, как вы сказали. Не для всех, к сожалению, ибо эти разбойники с большой дороги, промышленники и купцы, только руки потирают от удовольствия, что гребут и воруют деньгу на каждом шагу. Мошенники и вымогатели, коих надлежит гнать отовсюду, но… без них и совсем было бы черт знает что… Итак, что у вас происходит, если это не строжайшая государственная тайна, о коей знать положено только военным? — вернулся он к тому, с чего начал.