Он остановился, посмотрел на нее все теми же разъяренными глазами и носком своего изящного сапога отшвырнул ее в сторону. Болонка обидчиво поджала хвостик, поотстала немного, как бы решая, следовать ли за ним дальше, но, видя, что он продолжает свой путь, решила: следовать, и весело побежала по желтой песчаной дорожке, и даже забежала немного вперед, как бы желая показать, что она ничего худого не замышляет, а, наоборот, хочет, на всякий случай, посмотреть, что там, впереди, и нет ли там чего-нибудь дурного? И на беду свою остановилась, оглянулась, как бы говоря: «Смелее, ваше величество, впереди все в порядке», и тут удар страшной силы свалил ее с ног. Она даже не успела заскулить, пожаловаться на немилосердную палку, а успела лишь глянуть на царя маленькими страдальческими глазами, как бы спрашивая: «За что она меня так бессердечно, ваше величество? Я же всего только намерилась сопровождать вас, чтобы вам не было одиноко», но тут раздался еще удар, и она скрючилась в три погибели, а потом медленно, судорожно протянула коротенькие ноги и испустила ДУХ.
На огромном вековом вязе безмятежно сидела белая, как снег, луна, одаривая деревья, как новогодние елки, серебряными бликами-монетами, и любовалась, как они радостно и игриво порхали по макушкам дубов и вязов, а иные, не удержавшись на их жирных скользких листьях, сыпались на землю и прыгали, пританцовывали, как солнечные зайчики, вспыхивая хрустальными искрами. И увидела золотую болонку и блеснувшие бисеринки слез в ее глазах, и увидела человека с палкой и покраснела в гневе, а потом сорвалась с вяза в великом возмущении, догнала черную тучу, пошепталась неслышно и скрылась за ней с глаз долой, подальше от вязов этих роскошных, безропотных, и от парка этого величественного и безразличного ко всему на свете, и от этого человека с суковатой и тяжкой, как железо, палкой в руках, невзрачного и маленького по сравнению с ней, луной, и даже с парком, даже с вязом, но жестокого и бессердечного беспредельно.
Туча насупилась, нахмурилась и утопила и вязы, и парк, и землю в черной, как сажа, темени.
Сейчас он стоял посреди гостиной в домике Вырубовой, озирал ее злым косым взглядом, словно врагов высматривал и примеривался, с кого бы начать крушить, но увидел себя на фотографиях небольших, кабинетных, и увеличенных, стоявших и висевших всюду, где можно было, и смягчился, подобрел и заметил:
— Молодец… Ты одна только и любишь меня и понимаешь… Налей мне водки.
— Быть может, токайского бокал? — спросила Вырубова и помогла ему снять шинель.
— Водки, — повторил царь и, сев за стол, отодвинул в сторону фарфоровые чашечки, приготовленные Вырубовой для кофе.
Вырубова налила ему рюмку водки, но он сказал:
— Стакан, Аня.
У Вырубовой мурашки побежали по спине: она знала, что за сим последует, и внутренне уже вся сжималась.
В министерстве Сухомлинова поджидала Мария.
Белая в одежде сестры милосердия, она сидела у стола секретаря Сухомлинова Зотимова и рассказывала о своих приключениях на Невском — и не заметила, как вошел Сухомлинов, а поняла это по тому, что Зотимова словно пружиной подбросило и он отрапортовал:
— А у нас — гостья, ваше высокопревосходительство: баронесса.
Мария схватилась со стула и сделала реверанс.
Сухомлинов расчувствовался и проворковал:
— Да еще в наряде Гиппократа. Похвально, похвально. Рад, рад, душа моя, что осчастливила, — и широким жестом пригласил ее в кабинет, дверь которого уже была любезно распахнута Зотимовым.
И вспомнил: давно ли он разъезжал по Киеву с избалованной девчонкой, показывал ей Владимирскую горку и ее хозяина — князя — и рассказывал, как топили славянского громовержца Перуна и крестили Русь от мала до велика? Русь плакала и стонала до исступления и не хотела расставаться со своим языческим кумиром, но дружинники князя Владимира загоняли ее батогами в прохладные воды седого Днепра, и он стал священной Иорданью и провозвестником Руси новой, преображенной.
И вот перед ним была уже взрослая, вполне сложившаяся девица — воспитанница самого аристократического заведения России. Какая судьба могла бы ожидать ее, будь она рождена законно, как все другие? Все двери общества самого изысканного были бы открыты перед ней, и любой молодой человек почел бы за счастье стать с ней под венец. Но…
Но не было у нее отца-матери, законом названных, и считается она доселе сиротой круглой, созданной господом богом на горе и одиночество. Бесприданница-баронесса. Родная дочь одной из Корф, отринутая всеми Корфами и воспитанная им, Сухомлиновым.
Вот почему он, войдя в кабинет с нею и закрыв его поплотней, сказал, совсем расчувствовавшись:
— Выросла. Возмужала. Красавицей стала. А давно ли… По Киеву, помнишь, ездили с тобой на лихачах? Владимирскую горку смотрели…
— Помню, ваше высокопревосходительство; все помню и благодарна буду всю жизнь, — отвечала Мария и вновь сделала реверанс.
