— Поляк я. пан офицер, все видел своим глазом. Ночью как волки ворвались и нашу деревню, порезали ваш караул и захватили спавших во дворе солдат. Вон там, пся крев, гонят их, — ответил поляк, указывая в ту сторону, где, очевидно, проходила проселочная дорога.
Андрей переглянулся со своими станичниками, посмотрел в ту сторону, куда указывал поляк, и сказал уряднику:
— Данила, а ну-ка проверь, что там, на дороге, — а поляку сказал: — Если все то, что вы сказали, правда — представлю к награде. Нет, десять плетей за задержку моего отряда.
Поляк перекрестился, простер руки к небу и ответил:
— Матерь бозка, поляк и русский — есть один славянский люд. Как я могу говорить неправду? Иезус-Мария, все — правда.
Урядник проверил сказанное поляком и, вернувшись через несколько минут, доложил:
— Все верно, ваше благородие: немчура гонит много наших по дороге в одном исподнем. Нехристи, поскидали с них всю одежду и запихнули в свои ранцы — из них торчат шаровары и рубахи наших братушек-солдатушек, а через плечи — перекинуты сапоги.
Раздумывать было некогда: Андрей поблагодарил поляка и направился с отрядом поближе к дороге, и вскоре увидел: немцы гнали по ней человек двести русских солдат — в одном белье, босых — и весело и громко разговаривали и смеялись.
Андрей подсчитал: тридцать немцев, можно без труда освободить пленных, но заметил вдали, у кромки леса, несколько всадников.
«Уланы. Разведчики или эскадрон какой? Похоже, что разведчики», — подумал он, но, не сказав об этом казакам, приказал:
— Атакуем конвой. Будут сопротивляться — изрубить. Разбегутся — не преследовать. Старшего взять в плен.
Схватка была недолгой: конвойные, еще издали завидев казаков, в страхе выбросили все русское и разбежались, не успев сделать и выстрела, а ефрейтора Андрей взял в плен. Освобожденные нижние чины из двадцать третьего корпуса генерала Кондратовича бросились обнимать своих спасителей и принялись собирать разбросанную одежду и одеваться — и тут только заметили, что в стороне, на опушке леса, стоял эскадрон улан и преспокойно наблюдал за всей картиной, не сделав и шага, чтобы схватиться с горсткой казаков, а вскоре скрылся в лесу.
Андрей поблагодарил поляка, записал его фамилию, адрес и, с его помощью выехав с отрядом на дорогу, повел вызволенных солдат к своим и тут услышал перепалку:
— …Паскуда, кто его просил вызволять хоша бы меня из плена? Там я остался бы жив-здоров, а теперича, считай, сызнова в бой погонят и — поминай, как тебя звали. А на кой ляд мне эта война, как у меня — трое детишек да еще отец с матерью, к делу не способные? Кто их должон кормить-поить без меня?
Второй голос баском урезонил:
— Дурак ты, и больше ничего. Германец содрал с тебя как есть все дочиста тут, а в плену содрал бы и всю шкуру. А касаемо детишек, так их у меня тоже трое, браток, а жрать теперича нечего и одному. Так-то.
— Они порезали наших постовых, как азияты и нехристи, тишком, а ты им в ножки вознамерился кидаться: мол, возьмите меня в ваш плен. Тьпфу на тебя, дурня рыжего и дурака непутевого, — вмешался третий голос.
— А может, я только за ради сохранности хотел, чтобы отец детишкам вернулся в целости? — не сдавался первый голос.
И тут, размеренно и неторопливо, вмешался трубный голос огромного солдата:
— Не судите его строго, братцы. Через таких генеральев и князьев, какие управляют нашим братом солдатом, волком завоешь, а не только в плен захочешь идти. Три дня люди идут, не пивши и не евши.
— И то правда: от такой клятой войны один разор получается простому человеку, как он есть крестьянин, а хоша бы мастеровой, а офицерам и дела до нас нет.
Андрей хотел уже скомандовать: «Отставить разговоры!», как урядник молча подъехал к речистым и стеганул плеткой одного, второго, третьего, а потом сказал:
— Паскуды… Еще однова слышу — на капусту разделаю.
— Тю! Сдурел, ваше благородие! Я, может, понарошке, а ты уже и за плетку, — возмутился мечтавший о плене — здоровенный детина с рыжей всклокоченной бородкой и выпуклыми, лягушачьими глазами, но его дернул за руку пожилой солдат с окладистой бородой и наставительно заметил:
— Прикуси язык, паря, покеда не получил еще однова раза. Доведись мне командовать — я содрал бы с тебя всю военную муницию и пустил бы на все четыре стороны к самой к чертовой матери.
Верзила удивился:
— За что, дядя? Аль я в твой кошель забралси?
— За Россию, паря. За нее, милок, чтоб ты не поганил ее, матушку нашу, — ответил бородатый солдат и поправил на парне гимнастерку, одернув ее по всему низу ровно, как по шнурку.
И тогда Андрей подъехал к уряднику, ударил его покрепче плетью и назидательно сказал:
— Чтобы впредь не занимался рукоприкладством, Данила Земсков.
— Ты, часом, не сдурел, сотник? — возмутился урядник.
Андрей властно повысил голос:
— Молчать! Всем молчать! До противника — рукой подать.
И все смолкли и лишь недоуменно посматривали то на Андрея, то на урядника, не понимая, как же это офицер жиганул плеткой своего станичника вместо того, чтобы подбавить еще и от себя рыжему парню с выпуклыми глазами.
