Орлов все видел и качал головой. Непостижимо было наблюдать за этой идиллической картиной: помещик Королев, этот неторопыга номер два, — первым Орловы считали Михаила, — боявшийся близкого дыхания женщины, а не только объятий с ней, и вот, изволите видеть, хлопочет, как заправский лекарь, возле Марии, от одного взгляда которой белел и наливался краской смущения от головы до пят, как мальчишка, не смея слова сказать, тогда как другие говорили с ней запросто, как с давней знакомой, если не родственницей.
Но Орлов хорошо знал: Королев умел делать все решительно — вплоть до того, что сам, случалось, принимал новорожденных телят, жеребят, ягнят, а было однажды — принимал и младенца у роженицы. А травы — едва ли не от всех болезней знал, сам больше пользовался ими и меньше всего обращался к врачам.
Причуды миллионщика? Нет, умел делать все потому, что вырос среди крестьян, в экономии отца, привык ко всему деревенскому и не очень-то беспокоился о правилах и этикете и прочей ерунде, как он говорил, принятых в местном, донском, свете, да и сам «свет» этот не считал пределом совершенства, а иногда выкидывал такие коленца на виду у всего честного народа, что несведущие только ахали от изумления, как то и было однажды, когда он намерился въехать на своем золотистом дончаке в одно почтенное присутственное место, где должно было и разбираться его дело, — но дончак никак не мог протиснуться в дверь, и тогда Королев сказал бронзовому от ливреи белобородому швейцару:
— Передай кому следует: пусть спросят, что к чему, у этого коня. Он у меня говорящий. А после возьмешь его себе на память.
Коня у швейцара отобрали, а Королей отделался пятью тысячами рублей штрафа за непочтительное отношение к присутственному месту империи Российской, однако по делу был оправдан. Да и дело-то, как он говорил, не стоило выеденного яйца: он дал соседу — коннозаводчику Жеребову — увесистую затрещину за нанесенную какой-то женщине обиду, а вскоре и пустил его в трубу, а за это помещиков, бог дал, еще не судили.
Орлов вспомнил об этом и качнул головой. Однако Королев был не таким уж и увальнем, коль мог отважиться на подобное, да и с женщинами был не таким уж букой, если вон усадил Марию на байбачий курганчик и колдует над ее ногой: снял туфельку, смочил салфетку водкой, перевязал, а надеть туфельку на место — не мог.
И Мария крикнула Надежде:
— Наденька, иди на помощь. Господин Королев предложил поставить мне компресс, а туфельку надеть никак не может. Так что помогай, не то придется мне ночевать в степи.
Надежда укоризненно переглянулась с Бугровым, а Марии ответила деланно строго:
— Позовешь меня, когда помещик Королев предложит тебе руку и сердце. Я выслушаю его дыхание и пульс и тогда скажу, как надлежит моим пациенткам поступать в подобном случае. А пока учись делать компрессы, пригодится на случай войны.
Мария разочарованно произнесла:
— Ни за что не хотела бы стать медичкой по профессии.
Королев все же натянул несчастную туфельку на ее ногу и тогда только ответил:
— Им все едино, что собаке ногу отхватить, что по человеческой душе скальпелем резануть. Одним словом, эскулапы… Ну, попробуем встать, больная. Смелее, смелее, — поднял он Марию на ноги. — Вот так. Пока свадьба сбудется — все забудется, — и приказал кучерам: — А ну, добры молодцы, живо сюда все! Пикник будем устраивать!
Орлов продолжал удивляться: «Ну и ну, расходился увалень помещик, любопытно, что будет дальше? Надежда вон все время что-то говорит Бугрову такое, что он уж смолк, нахмурился и перестал собирать цветы, а те, что собрал, держал в руке, не отдавал Надежде и конечно же предназначал для Марии».
И не слышал, как Бугров грубовато спросил у Надежды:
— Надя, почему вы вышли за Александра? Ведь вы не любите его. И не станете любить, если он будет умолять вас о том на коленях.
Надежда усмехнулась и ответила:
— Во-первых, он никогда не станет передо мной на колени; во-вторых, я никогда не задумывалась над тем, любила ли и люблю ли его; в-третьих, я вышла за него потому, что хотела вообще выйти замуж. Подвернись вы под руку — вышла бы и за вас.
— Я не сделал бы вам предложения, — бесцеремонно заметил Бугров.
— Но я могла сделать его сама, — ничуть не обидевшись, сказала Надежда.
— Иными словами, женили бы меня на себе, как Александра?
— Полагайте, что так.
— Но я и Александр, как говорят одесситы, — две больших разницы.
Я скрутил бы вас в бараний рог, и кончилась бы ваша «эмансипация», о коей вы, курсистки, так печетесь.
— А вы грубиян, поручик Бугров, — сухо сказала Надежда, но не обидчиво, а так, от нечего делать, и вдруг ошарашила его дерзостью необыкновенной: — А вот захочу — и стану вашей супругой, — и побежала вниз по склону балки, а там встретила Верочку с Алексеем и кинулась им в объятия, словно переполненная счастьем доверху.
Бугров сдержанно рассмеялся и послал ей вслед:
