— Ну, зачем же так вдруг, штабс-капитан?
— Вы достаточно наказали его. Какие еще извинения?
— Кулябко пьян, какой с него спрос?
И Кулябко опомнился, выхватил из ножен шашку и загорланил:
— Драться! Немедленно!
— Штаб-ротмистр, я жду извинений, — повторил Александр.
Кулябко буйствовал:
— Драться, я сказал! Я требую сатисфакции!
Тогда Максим Свешников вырвал из его рук шашку и, вложив на место, сказал:
— Успокойся, мой друг. Или я доложу, и быть тебе на гауптвахте до рождества Христова. Или штабс-капитан Орлов сам доложит.
Кулябко опустил голову, съежился и пролепетал:
— Я прошу извинить меня, штабс-капитан. Я только сейчас узнал вас. Вспомнил, как вы танцевали с Марией. Какая это была прелесть! Какая это была прелесть — баронесса Мария! Но не судьба, — развел он руками печально и безнадежно и ушел за ворота с друзьями.
В это время послышался голос адъютанта командующего:
— Штабс-капитан Орлов, вас просит главнокомандующий.
Александр оправил гимнастерку, портупеи и, подтянувшись, пошел к главнокомандующему. Шел и решительно ни о чем не думал. Максим Свешников шел следом за ним и тихо настаивал:
— Александр, я прошу тебя, держись, как и подобает: мужественно и с достоинством, но не перечь главнокомандующему, не вступай в неположенные споры.
— Хорошо, Максим.
Жилинский стоял за столом и рассматривал карту, а Орановский, неудобно наклонившись и изогнувшись, как складной аршин, давал какие-то пояснения. Не поднимая головы и не повышая голоса, Жилинский сказал, когда Александр вошел и доложил: «Прибыл по вашему приказанию, ваше превосходительство»:
— Штабс-капитан Орлов, обстоятельства кардинально изменились, и я прошу вас передать генералу Самсонову нижеследующее: моя директива, посланная ему сегодня утром, остается в силе и подлежит безусловному исполнению. Ибо из перехваченной сейчас телеграммы начальника генерального штаба австрийской армии генерала Конрада видно, что последний просит Мольтке передислоцировать к нему из Восточной Пруссии одну-две дивизии, в видах укрепления центральной группы австрийцев, прикрывающих Львов. Таким образом, можно полагать, что часть двадцатого корпуса Шольца, как ближайшего к юго-западному театру, может быть передислоцирована к австрийцам, а в помощь Шольцу могут быть приданы ландверы крепостей Грауденец — Торн — Страсбург. Таким образом, генерал Самсонов может спокойно исполнять нашу радиограмму…
У Александра дух перехватило от удивления, и он готов был воскликнуть: «Да как же так, ваше превосходительство? Час тому назад вы намерены были приказать совершенно иное… И Мольтке не может снять корпус Шольца, ибо против него стоят два наших!» Но сказал как бы виновато-тихо:
— И все же, ваше превосходительство, разрешите обратиться…
Жилинский строго прервал:
— Штабс-капитан, здесь — не Таврический дворец и не думская трибуна. Благоволите выполнить то, что приказано.
Дверь широко распахнулась, и в кабинет ворвался горячий ветерок и раздался густой знакомый голос:
— Но приказы, господа генералы, надлежит отдавать соответственно реальному положению дел на фронте. Иначе это будут не приказы о том, как вести войну, а пустые бумажки… Здравствуйте.
Жилинский поднял голову, и Орановский поднял и распрямился, и оба заулыбались.
— А-а, Александр Васильевич, наш друг прибыл, — произнес Жилинский и вышел из-за стола. — Легки на помине, мы как раз говорили о вас. Ну-с, рад пожать вашу твердую руку, как весьма рад и видеть вас.
Самсонов протянул ему руку, потом снял фуражку и, положив ее на кожаное кресло и бросив взгляд на карту, сказал Орановскому, не подав руки:
— Здравствуйте, генерал. И выбросьте вашу карту, она отстала от действительности.
Орановский удивленно глянул на него, на главнокомандующего, но тот ничего не говорил, и карта осталась лежать на столе, накрыв его целиком и свесившись до самого пола.
Самсонов был — весь напряжение и нетерпение, и глаза — воспалены, и на усах, на бороде — пыль такая же, какая висела над Белостоком с утра, поднятая обозами, и Александр с тревогой подумал: «Ехал на „роллс-ройсе“, запылился?»
— Штабс-капитан, вы доложили мою просьбу главнокомандующему? — спросил его Самсонов.
— Так точно. Их превосходительство подтвердили свою искровую телеграмму изустно.
— Несмотря на то что вы, надо полагать, доложили о показаниях пленного немецкого офицера?
— Так точно. Хотя этот доклад может стоить мне разжалования и… Если мои сведения не подтвердятся, — сказал Александр, косо глянув на Жилинского: ну, сейчас будет…
Жилинский мрачно заметил:
— А вот за доносы на главнокомандующего как раз и полагается разжаловать. Ну, да у вас такой защитник, что я, пожалуй, с вами двумя и не справлюсь.
