Мне вспоминается Клин, общежитие летчиков, вечерние построения, проверки. Вспоминается Павел Набатов, суховатый, всегда чуть-чуть недовольный. Он не очень любил своего подчиненного "за легкий характер", как он иногда говорил. И действительно, не было дня, чтобы Шпак кого-то не разыграл, над кем-то не подшутил. Сейчас время другое - война, Шпак неплохо дерется с врагом, но характер остается характером - по-прежнему любит побалагурить, рассмешить остроумной шуткой. Иногда и Набатов смеется, но сегодня он очень устал и ему не до шуток.
- Понятно, - соглашается Шпак, - я по-серьезному. Как мы уже убедились, немцы летают только девятками. Вполне очевидно, так будет и завтра, и послезавтра... Мы убедились, что скорость у "Чаек" мала. Маневрировать сзади цели, не имея запаса скорости, глупо. Собьют.
- Что предлагаешь? - спрашивает командир звена. Он не любил длинных выступлений.
- Совершенствовать тактику психической атаки... Набатов и Голышев переглянулись: что, дескать, за тактика, откуда он взял? А Шпак продолжает:
- То, что мы уже делали. Врезаться в строй, стрелять, маневрировать. Вернемся домой расскажем. Может, кому пригодится.
- Разумно, - подумав, сказал Набатов. Согласился и Голышев.
А как еще можно использовать маневренность "Чайки", последнее преимущество устаревшего истребителя в бою с современным бомбардировщиком?
Однажды немцы пришли не девяткой, как ходили обычно, а в составе звена. Наши легко их разогнали, но они опять пришли в составе звена и вскоре стали ходить только малыми группами. Драться стало полегче, но летать приходилось больше: звенья шли одно за другим с небольшим временным интервалом.
Так продолжалось несколько дней. Но вот к телефону позвали командира звена. Набатов послушал, ответил: "Подумаем". Положив телефонную трубку, сказал:
- Перехитрили нас немцы... Вчера после воздушного боя, пока мы готовились к вылету, группа прошла на Москву. - Оглядев насторожившихся летчиков, добавил решительно: - Тактику придется менять.
Стали летать не тройкой, а по одному. Летали с утра до вечера. Ели, можно сказать, на ходу, нередко прямо в кабине. Казалось, этому не будет конца. Так прошел август, наступил сентябрь. В сентябре немцы решили разбомбить аэродром. Разведчики, "нюхая" воздух, ходили буквально над точкой, но ничего не увидели. Вероятно, искали полк, а не три самолета, укрытых обыкновенным кустарником.
Наконец им удалось обнаружить аэродром, но ложный, расположенный в пяти-шести километрах от основного. Шпак, Набатов и Голышев впервые узнали, что такое бомбежка. Это случилось ночью. Сначала послышался тонкий, по-комариному ноющий звук немецких моторов. И Шпак сразу вспомнил 22 июля, когда немцы шли на Москву мимо Алферьева. Но теперь они шли не мимо, они приближались, заполняя ночную тишь своим характерным звоном.
- Братцы! Вы слышите? - тихо спросил он товарищей.
Проснувшись, Набатов вскочил с постели и бросился к выходу. "К нам", сказал он уверенно. Замерев возле палатки, летчики молча слушали небо. И лишь после того, как вдали колыхнулась земля, взметнулись фонтаны огня и черного дыма, Шпак, облизав пересохшие губы, поправил Набатова: "Не к нам, к соседям..." Так они называли ложную точку.
Немцы заходили три раза, и трижды тяжко стонала земля, трижды черно-багровые сполохи поднимались в черное небо. Огонь бушевал до утра, и Шпаку казалось, что это горит не мусор, облитый мазутом и маслом, а настоящие самолеты.
Утром на ложный аэродром поехал один из техников группы Цымбал. Вернувшись, он сказал:
- Поработали крепко. Настоящее землетрясение устроили.
Фронт приближался, и однажды девять вражеских бомбардировщиков пришли в сопровождении четырех истребителей. "Мессеры" шли левее и выше боевого порядка "юнкерсов". Тонкие, длинные, они не были похожи ни на одну из наших машин. "Будто хищные рыбы", - подумал Шпак, и душу кольнуло щемящее чувство тоски. Не от страха - от мысли, что немцы, несмотря на малый запас горючего, уже добрались до Калуги и, наверное, скоро дойдут до Москвы. Наши устремились в атаку, и бой начался, неравный, отчаянный.
Бытовало такое выражение у пилотов - "собачья свалка". Это когда дерется группа, и трудно понять, где свои, где чужие. И свои дерутся подчас, не видя друг друга. Это и есть свалка, клубок ревущих моторов, клубок изрыгающих огонь пулеметов. Так получилось в этом бою, длившемся четверть часа.
Бой прекратился внезапно, как и начался. У тех и других истребителей было на исходе горючее, а "юнкерсы" сбросили бомбы здесь, у Калуги.
После посадки, вспоминая подробности боя, ребята от души посмеялись: вот это потасовка была, вот это свалка! Шпак раскрыл "Железный поток" Серафимовича и начал читать о драке казаков с бойцами из войска Кожуха: "Ох, и дрались же! В морду, переносье, в кадык, в челюсть, с выходом, с хрустом, с гаком... И нестерпимый, не слыханный дотоле матерный рев над ворочавшейся живой кучей...".
- Умора! - смеялся Шпак. - Точь-в-точь описана наша драка с фашистами. Все правила тактики - по боку. Я под конец перестал управлять самолетом.
