Станет отряд на днёвку или короткий отдых. Бухнутся все на траву. Ноги гудят от усталости. Лежат, отдыхают разинцы. А где же Ермил?
А Крупицын в это время то крылечко резное кому-то ладит, то вдовой стрельчихе дрова колет, то, надрываясь, брёвна с телег сгружает.
Где-то роют колодец - Ермил на подмогу. Через ручей обвалился мосток - Крупицын и тут как тут. Тянут людишки невод. Глянешь, и разинец в общем ряду. В одном месте станет Ермил у кузнечного горна. В другом соберёт детей и сказкой весёлой ребят потешит. В третьем, на лугу, косарям поможет.
– Да что ты, Ермил! - говорят товарищи разинцу. - Пожалел бы себя. Да разве ты всем поможешь!
– Что правда, то правда, - согласится Крупицын.
Однако в новом селе начинается всё сначала. И кончается тем же самым: провожают крестьяне разинца, как самого лучшего друга.
Сотни и сотни вёрст прошёл вдоль Волги Ермил Крупицын. Прошёл и всюду память в сердцах у людей оставил.
Неизвестно, где кончил свой век Крупицын. Погиб ли в бою, казнён ли на плахе. А может, он долго жил и умер естественной смертью. Только память о нём долго на Волге ещё хранилась. Во многих местах фамилию люди уже забыли. А чаще просто её не знали.
Говорили на Волге так:
– Проходил тут однажды разинец - доброй души человек, притягательный.
На одной из стоянок казак Мишка Бычок раздобыл петуха.
– Стянул?! - полезли к нему казаки.
– Нет, - озорно отвечает Мишка. - Мне бабка одна дала.
Однако все видят, что врёт шельмец, что стянул петуха, конечно.
Петух оказался особенный. Правда, внешне был он не очень казист. Скорее, наоборот. В какой-то драке лишился пера на шее. На одной из лап не хватало пальца. Зато...
Петушиное племя вообще непривязчиво. А этот сразу привык к казаку. Ходил за Мишкой, словно телок за маткой. И если, бывало, с Бычком кто-нибудь заговорит, сразу на тех сердился. Расправит крылья. Идёт как воин. Спеши отойти, а то немедля, разбойник, клюнет.
Куры воду не очень любят. Сторонятся прудов и рек. А этот словно из утиного яйца народился. Даже, представьте, плавал. Мишка в воду, и он за ним. Мишка на струг, и тенью петух за Мишкой.
А главное, голос у петуха оказался на редкость звонким. Своим пронзительным криком будил он всех ни свет ни заря на струге. Сердились вначале разинцы. Хотели крикуна придушить. Однако привыкли скоро. А привыкнув, его полюбили. Напоминал им крик петушиный родные донские станицы, далёкие хаты, детей и баб.
Петух погиб неожиданно, но очень геройской смертью. Запомнился разинцам этот день. Сидел петух на борту. День был жаркий. Палило солнце. Петька, прикрывши глаза, дремал. И вдруг привстал он на ноги, раскинул крылья и разразился особым каким-то криком. Глянули люди. Не поняли сразу. Потом разобрались. Вдоль борта проползала змея. Кто несмелый - тут же отпрянул. Другие схватились за сабли. Однако Петька опередил. Налетел на гадюку. Клювом - по черепу. Пришиб он ползучую тварь.
Однако, видать, не до самой смерти. Ухитрилась гадюка кольнуть его в шею жалом. Успела смертью ответить на смерть.
Откуда на струге взялась змея? Сама заползла ли во время стоянки? Кто-то случайно с грузом её занёс? А может, был тут недобрый умысел, кто-то нарочно её подбросил? Струг атаманский. Всякое может быть.
Грустили в тот день казаки. Словно что-то ушло родное.
Вскоре разинцы завели нового петуха. Но этот оказался неголосист. Воды как огня боялся. Всюду, паршивец, гадил. И хотя с виду красавцем был, однако только на суп годился.
Съели его казаки.
Лазутка Дятлов роптал на Разина. Что бы Разин ни сделал, как бы ни поступил, выходило со слов Лазутки, что сделал Степан Тимофеевич неверно, что как раз по-другому тут стоило поступить.
Когда в начале похода дал Разин команду идти на Астрахань, Дятлов сразу начал мутить людей:
– Зазря мы идём на Астрахань. Не туда атаман ведёт. Тратим напрасно время. Нам бы сразу идти на Москву, на север. Там царь и главные силы сидят дворянства.
– Нет, верно, что раньше идём на юг, - отвечали Лазутке разинцы. Прав Степан Тимофеевич. Астрахань сильная крепость. Нельзя, чтобы у похода осталась она за спиной. Боярским ножом торчала. Если Астрахань будет нашей, вся Волга у нас в руках.
Когда в Царицыне Разин приказал чинить кремль, Дятлов и здесь, как петух, шумел:
– Да чего же его чинить! Город мы взяли. Зачем нам стены. Нет бы брёвна раздать на дрова людишкам.
– Эх, Лазутка, Лазутка, местом сидячим думаешь, - отвечали Дятлову разинцы. - Пока на Руси боярство, стены и нам нужны. Рано рушить валы и крепости. Правильно сделал Разин.
Тем, что Степан Тимофеевич дал команду равнять крестьян с казаками, Дьяков и вовсе был недоволен. Ходил среди казаков, кричал:
– Да как же так можно равнять казака с мужиком? Мужик отродясь холоп, казак с малолетства - вольный. Как же так, меня и холопа в одну телегу!
– Нет твоей правды, нет, - отвечают Лазутке разинцы. - В том и великая сила похода, что равняет Степан Тимофеич людей. Оттого и прут к нему новые тысячи. Мужик ли, казак, горожанин, каждый для воли и счастья рождён на свете. Вот и выходит, что Разин прав.
