Грозовой Сумрак полностью

Сны становились все тяжелее, затягивали в омут кошмара все сильнее и дальше, а рядом не было никого, кто мог бы разбудить, провести теплой ласковой ладонью по лицу, отгоняя ночные страхи. Никого, за чье прикосновение или тихий голос можно было бы ухватиться как за спасительную веревку – и высвободиться из серого паучьего кокона тревожного сна, который у ши-дани зачастую становится если не пророческим, то предвещающим беду.

Бесконечные коридоры, из которых нет выхода, где приходится пробираться на ощупь, водя пальцами по сырым стенам, покрытым скользкими наростами, куда не проникает солнечный свет, а воздух кажется все более сырым и спертым. Тишина, залепляющая уши. Тонкие паутинные нити, опускающиеся откуда-то сверху, липнущие к волосам и лицу, затягивающиеся на руках, подобно шелковым струнам, обвивающие шею, как причудливое ожерелье… Только вот ожерелье это затягивается, как петля висельника, безжалостно сдавливает горло так, что нельзя ни вскрикнуть, ни позвать на помощь. Остается только медленно задыхаться, чувствуя, как белесая, едва заметно светящаяся во мраке паутина сжимает все туже и туже…

Золотая искорка в темноте – как свет далекого маяка, как лепесток свечи.

Огонек такой теплый, настоящий, живой, что хочется взять его в руки, обогреть озябшие пальцы и сохранить эту хрупкую искорку, сберечь от порывов холодного ветра, место которому лишь в могильном склепе.

Я хочу проснуться…

Огонек вспыхивает ярче полуденного солнца – и сон разлетается на куски, как хрустальная чаша, в сердцах разбитая о каменный пол…

Темнота, на этот раз реальная, наваливается перегретым на солнце тяжелым войлочным пологом, перед глазами тускло мерцают алые огоньки-точки. Ладонь холодит гладкая рукоять дареного Холмом ножа, пальцы ощущают узорчатую поверхность лезвия, тонкие прожилки-выемки.

Хочется спать, веки становятся все тяжелее. Алые огоньки приближаются, маячат перед лицом – и я ощущаю тяжесть на груди, сухую узкую ладонь, давящую на горло. Страх моментально вытягивает меня на поверхность из зыбкой трясины сна, я машинально сжимаю ладонь на рукояти ножа, неловко, неумело – и потому острое лезвие раскраивает надвое подушечку мизинца…

Золотом вспыхнул янтарь в оголовье, озарил половину комнаты и существо из Сумерек, что устроилось у меня на груди, склонив уродливую старушечью голову к моему лицу.

Бруха, ведьма, Отбирающая Жизни.

Пр-р-рочь!

Взмах рукой, удерживающей светящийся алым нож в форме вытянутого листа.

Брызнувшая на лицо холодная, жгущая как щелок кровь… От визга сумеречной закладывает уши, мороз по коже пробирает, но сухая ладонь отдергивается от моей шеи, и существо оказывается на потолке, цепляясь за струганые доски крошечными коготками на кончиках трехпалых паучьих лап.

С треском распахнувшаяся дверь, порыв студеного ветра, скользнувший по лицу, взмах длинной, чуть изогнутой сабли, от которой веет кузнечным жаром и морозным дыханием лютой зимы. Холодное железо, отогнавшее бруху куда лучше, чем мое слабое колдовство…

– Ты в порядке?!

Рейаллу пришлось повторить вопрос еще раз, а для верности еще и встряхнуть меня за плечи, чтобы я перестала сверлить взглядом окно, через которое выпрыгнула бруха, таща за собой неровный шлейф из серой паутины, обрывки которого опаленными на кончиках шелковыми нитями свисали с моей шеи.

– Да.

– Не слышу, повтори!

– Да, да, в порядке. – Я принялась обирать с волос и одежды клейкую паутину, которая таяла у меня в руках, обращаясь в туман, пропадая без следа, истаивая, как снег под жаркими лучами весеннего солнца.

– У тебя на лице кровь. – Теплые пальцы фаэриэ скользнули по моей щеке, стирая темные, пахнущие почему-то болотной тиной капли.

– Это не моя.