Наверное, она права. Но я ленив и сентиментален. Переделывать ничего не хочу, а жену выбросить – жаль. Она этого, право, не заслужила. Да, я не написал, зачем она приехала, но разве это и без того не ясно? Да ведь мы молодые были, любили друг друга, а она меня еще и по-женски жалела. Услыхав от меня, что тоскую по жареным блюдам, взяла у хозяев гигантскую – ей-Богу, человек на десять – сковородку и нажарила мне картошки, так что и до сих пор удивляюсь: как сумел все съесть в один присест? В другой раз приготовила яичницу из десяти яиц – я и это умял за милую душу. Так вот для чего отправилась через всю страну в десятидневное путешествие на поезде?!
– Ну, да, в том числе и для этого…
Однако на критику надо ответить делом. Соберу-ка я задним числом в этой очередной главе разные неприятности, трудности да испытания.
Главное из них – одиночество. Парадоксально, но факт: именно в обстановке казармы и строя, когда и минуты не выдается побыть одному, ощущение оторванности от людей, собственной заброшенности, забытости ощущаешь с незнакомой ранее силой и болью.
От гарнизона в сторону села Чернятино и далее на Покровку уходит дорога. Бывало, глядишь на нее с тоской, и в голову лезут мысли о том, что если все идти да идти по этому убитому шинами гравию, то через месяц или два притопаешь в Хабаровск. А там – по великой транссибирской магистрали – все на запад, на запад… Глядишь – через год-полтора и дотащишься до родных мест. А если еще и в поезд сесть? Ведь совсем быстро можно доехать… Как на краю пропасти или с высокого этажа всегда тянет вниз, в бездну, – так и молодому солдату все лезут в голову мысли от побеге. И знаешь ведь, что не убежишь, но не думать об этом – не получается, как не удавалось богачу в сказке о Ходже Насреддине не думать про обезьяну.
На этой дороге весной или в начале лета 1955 года выстроилась колонна отслуживших свой армейский срок американских
"Студебеккеров", "демобилизованных" из всех четырех воинских частей нашего гарнизона, – десятки машин! Медленно и величественно одна за другой потянулись они в сторону Покровки, а дальше – на станцию железной дороги, где их погрузили на платформы и повезли в срединные степные районы страны: начиналось освоение целинных и залежных земель, нужен был автотранспорт для вывоза первого урожая… В поразительно короткий срок, буквально за несколько дней эти полученные в войну по ленд-лизу автомобили были заменены отечественными новенькими ЗИСами и ГАЗами… В те времена советское государство еще не исчерпало своего могучего ресурса и могло себе позволить столь впечатляющие пертурбации. Но мы не знали еще, куда направят старую нашу технику, и я с тоской смотрел на эту мощную колонну, потому что она устремилась долой из этого скучного, распостылого гарнизона в ту сторону, куда рвалась и моя душа.
Безысходная тоска оторванного от родимых мест рекрута – излюбленная тема русской фольклорной лирики. Вспомним старинную песню:
Среди долины ровныя,
На гладкой высоте,
Цветет-растет высокий дуб
В могучей красоте.
Высокий дуб, развесистый,
Один у всех в глазах,
Стоит, стоит, бедняжечка,
Как рекрут на часах.
Ах, скучно одинокому
И дереву расти.
Ах, скучно-грустно молодцу
Без милой жизнь вести.
Ни роду нет, ни племени
В чужой мне стороне.
Не ластится любезная
Подруженька ко мне.
Возьмите вы все золото,
Все почести назад –
Мне родину, мне милую,
Мне милой дайте взгляд!
Сколько раз вспоминалась мне эта трогательная, жалобная песня.
Особенно в томительные часы на одиноком посту где-нибудь возле дальних складов, под равнодушными звездами, под пекучим ли солнцем, на пронзительном ветру или на лютом морозе.
Климат Приморья – тяжелый, изматывающий, муссонный. Зима – малоснежная, сухая, морозы в январе могут достигать и сорока градусов, но даже 25-градусные переносятся труднее, чем в Сибири, где очень часто ветра подолгу не бывает вовсе. Поэтому прославленные своей морозостойкостью сибиряки у нас страдали от холода сильнее, чем привычные к равнинным ветрам украинцы и русские. Бывало, во время коротких перерывов в занятиях никто так, как именно сибиряки, не спешил заскочить в казарму погреться. Но не очень-то это удавалось под сводами, где зимой в спальном помещении температура никогда, даже при растопленных печах, не бывала выше 12-ти градусов.
И вот типичная картина: к печке, кто – спиной, кто – грудью, прислонились несколько солдат, расставив руки, как будто распятые, вжимаясь в теплую стенку. Как правило, это сибиряки! "Сибиряк без печки не живет!" – такова одна из самых употребительных в армии пословиц.
Дрожь, бывало, бьет целый день – от нее не спасешься, и единственный способ борьбы с холодом – движение. Я, правда, открыл еще один источник сохранения тепла: живительную силу горячего чая.