– Товарищ подполковник, мы с матерью долго не виделись, единственное за все эти годы наше свидание продолжалось лишь два часа. Нельзя ли мне получить отпуск с выездом на родину по семейным обстоятельствам?
И вдруг следует от замполита ответ четкий,. уверенный, однозначный:
– Поедешь. Я тебе твердо обещаю.
Дело было еще летом. Но выполнить свое обещание он не спешил.
Пришлось напоминать. Каждый раз он мне уверенно отвечал, прикрывая глаза и кивая утвержительно головой: "Поедешь, поедешь…" Но дальше обещаний дело не шло.
Однажды меня назначили в суточный наряд – дежурным писарем штаба.
Нет, служить писарем мне не довелось ни минуты, а вот "дежурным писарем" – неоднократно: ведь я состоял во взводе штабного подчинения.
Обязанности дежурного по штабу настолько просты, что я не помню, в чем они заключались Помню одно: мытье полов лежало на мне, а полы в нашем штабе были не крашеные.
Незадолго перед тем наш "батя" подполковник Якимов был повышен в чине: он получил еще одну звезду на погон и стал полковником. В
Советской Армии это звание – этапное: следующая за ним ступенька – уже генерал! Начиная с полковника, в форме одежды появляется существенное отличие, роднящее его с генералом: это – папаха. Но она входит лишь в зимнюю форму одежды, а летом все офицеры, в том числе и полковники, носили примерно одинаковые фуражки. Поэтому выражение
"дослужиться до папахи" означало вхождение в новое качество – почти как в царские времена дослуживались до "красной подкладки" (то есть до генеральского чина)..
И вот – надо же случиться совпадению: именно в день моего дежурства по штабу наш свежеиспеченный полковник отправился на вещевой склад в Ворошилов-Уссурийский – получать папаху. И вернулся оттуда в этом величественном головном уборе из серебристого каракуля…
Я уже говорил, что "Батя" наш лицом разительно напоминал популярного киноактера Олега Жакова. Только ростом гораздо выше, станом прям, строен, широкоплеч, мужественен, и новая папаха была ему чрезвычайно к лицу. "Полковник наш рожден был хватом", то есть умел хватить по любому поводу чуть через край, а тут повод явно имелся, причем – уважительный. И потому командир прибыл в расположение своего полка в весьма возбужденном и благожелательном расположении духа.
Не могу похвастаться, что я этим расчетливо воспользовался, но минута оказалась исключительно удачная. Постучавшись в его кабинет, я, как положено, попросил разрешения к нему обратиться – и сказал:
– Товарищ полковник, ваш заместитель подполковник Койлер обещал предоставить мне отпуск с выездом на родину и сказал, что вы не возражаете.
– Так точно: поедешь! – весело отвечал "Батя", и смушки-мерлушки его новенькой полковничьей шапки, которую он не снял и в помещении, радостно сверкнули у него над головой.
– А когда вы приказ подпишете? – снахальничал я.
– Да вот сейчас и подпишу, – ответил Якимов. – Давай зови Рожко!
Рожко был одним из писарей – он как раз сидел в соседней комнате за своим столом и по "батиному" приказанию тут же отстукал одним пальцем на машинке с "полутурецким" акцентом" (буква "Е", в отличие от машинки Остапа Бендера, в ней была, но отсутствовал мягкий знак) такой текст:
Полагат отбывшим в краткосрочный отпуск с выездом на родину рядового Рахлина Ф. Д. на срок 10 дней, исключая время на дорогу до города Харков. Выплатит Рахлину денежное содержание за… суток на питание и проезд в оба конца от ст. Ворошилов-Уссурийский до станции Харков в общем вагоне. Снят на время с… по… рядового
Рахлина с доволствия в части. Командир части – полковник
Якимов".
Тут же "Батя" свой приказ подмахнул – и дело в шляпе!
Да нет, пожалуй, что не в шляпе, а – в папахе!!!
Многие из получаемых мною писем (от жены, от некоторых друзей) были необыкновенно пухлыми, объемными, за что наш курносый помкомвзвода младший сержант Крюков называл их "шпиенскими".
– Рахлин, – шутил он, застав меня за чтением очередной почты. – вам опять пришло шпиенское письмо?
И вот в таком-то послании, которое написал мне закадычный друг
Ленька, – тоже Сержан, но без буквы "Т" в конце этой своей фамилии,
– этот мой корреспондент обронил некую загадочную фразу, – что-то такое насчет "кровавого тирана" и "властолюбивого генсека", по чьей злой воле тысячи людей "гнили в лагерях", "были раскулачены и сосланы", "оклеветаны и раздавлены" и что-то еще в том же духе. К тому времени такие формулировки в печати еще отсутствовали, а по опыту совсем недавнего прошлого было известно, что за подобные высказывания можно легко схлопотать зловещий и продолжительный
"срок". По тону Ленькиного письма стало ясно: что-то произошло на официальном или, скорее всего, полуофициальном уровне. Но – что?!
Мой интерес, понятное дело, не был праздным: отец продолжал еще томиться в лагере, никто не снял с него клейма "врага народа"; мама, хотя и вернулась из заключения со снятой судимостью, но ведь всего лишь по амнистии… Ошибочность их ареста или даже хотя бы вероятность такой ошибки никто не признал.