Мне стало стыдно, я вдруг посмотрел на себя со стороны – и вынужден был сам себе признаться, что поддалсяискушению власти, мелкому чувству собственного мнимого превосходства. Засмеявшись сам над собой, я вытащил махру, и мы скрутили самокрутки. Покурили – и разошлись.
Но вот ведь какое живучее это чувство властолюбия: теперь, с получением права на золотые погоны, мне приятна была мнимая моя значительность: шутка ли, старшины-крупоеды, "эс-эс" (сверхсрочники) мне первыми козыряют!
Любопытна история моей шинели. У солдатской и офицерской шинели совершенно разный покрой: офицерская – двубортная, на пуговицах, с отворотами-лацканами, солдатская же – однобортная, на крючках.
Различаются они, конечно, и по материалу: солдатская – "серая, суконная", как поется в песне, причем сукно – грубое, толстое, офицерская же делается из ткани гораздо более эластичной…Рядовому солдату достать шинель офицерскую было просто немыслимо: она и стоила дорого, да ведь и не продавалась, а выдавалась, притом лишь кадровым офицерам в соответствии с нормами вещевого довольствия и каждому из них самому была нужна. Кто ж тебе отдаст свою новую вещь?
А старую, затерханную, и сам не наденешь… Но свои солдатские шинели многие перед демобилизацией берегли, носили, главным образом, бушлат, а сэкономленную таким образом шинелку перешивали под офицерский фасон. Сделать это было чрезвычайно трудно, точнее – просто невозможно, и ее просто подгоняли под образец курсантской, то есть делали сзади в нижней части разрез и пришивали там несколько форменных блестящих пуговок. Кроме того, подставляли картонные плечики, благодаря чему она лучше сидела, делая фигуру более стройной. Я на это пока не решался: сам не умел, а доверить портняжью работу было некому. Но штаны мне кто-то перешил – уж очень солдатские шаровары были некрасивы, перед демобилизацией их было принято "облагораживать". Шинель же у меня неожиданно и срочно отобрал майор Емельянов.
Произошло ЧП: демобилизовавшийся накануне ефрейтор Вася Момот (мы его называли – "Васылько": по известной и чудесной народной песне
"Поза лугом зэлэнэньким… Там Васылько сино косыть…") – был задержан патрулем где-то на сборном пункте демобилизованных – за грубое нарушение формы одежды. Васылько как раз и перешил свою шинель неподобающим образом, сделав неуставной разрез сзади и пришив там пуговички. Армейским законникам это показалось недопустимой вольностью, и нашему самому старательному и дисциплинированному солдату заявили, что в эшелон его не пустят, а посадят на "губу".
Кто-то (может, он сам) дозвонился до штаба полка. Майор Емельянов сел на мотоцикл и отправился выручать Момота, но предварительно обратился к солдатам нашего взвода: у кого есть приличная шинель на замену? По росту примерно подошел я (Васылько был чуть повыше).
Майор схватил мою "серую, суконную, родиной даренную" – и помчался за десятки километров, спеша успеть к отходу эшелона. Успел! Мне же привез перешитую Васылькину шинель. Обмен получился на диво эквивалентный: Момот счастливо избежал "губы" и во-время уехал домой, мне же (хотя я и не думал выгадывать) досталась перешитая шинель, которую никто бы не осмелился поставить мне в вину: мы ведь с Иваном "форму одежды" нарушали вынужденно: офицерскую нам выдать было "не положено", а погоны "микромайоров" мы нашили вполне законно. Так что никакие уставники нам были не страшны, хотя мы сплошь состояли из одних "нарушений формы одежды"; офицерские погоны
– на солдатской робе, офицерская кокарда – на солдатской шапке, курсантский разрез – на солдатской шинелке…
Нам выписали все документы. Выдали деньги на билеты и питание в пути. Теперь надо было решить один весьма важный вопрос: как
"обмыть" наши звездочки? Иван договорился со старшим сержантом-сверхсрочником Сахнюком (с "поэтом"! – помните: "Прекрасны вашие победы"?) – и тот предоставляет свою комнату и берется нажарить кучу картошки с салом; мы позовем несколько солдат, которые смогут улизнуть из казармы, надо лишь купить водки, а для этого сходить в сельпо – в деревню: военторговский магазин спиртным не торгует. По какой-то причине Иван идти не мог – задача возлагалась на меня.
Восприняв всерьез просьбу подполковника Русина и наше ему обещание, я было хотел отказаться от участия в вечеринке, но Иван с таким презрением на меня глядел, так принялся честить за трусость, что я сдался. Надев поверх гимнастерки чью-то новенькую телогрейку, взял свой пустой фибровый, недавно купленный чемоданчик и отправился в село. Купил там несколько поллитровок. Вечером сошлись у Сахнюка.
Неожиданным для меня оказалось присутствие "полковой кружки" – штабной вольнонаемной машинистки. Кто-то из Ванькиных гостей (а это были его приятели из артмастерской) привел ее. Очень скоро мы надрались, и я принялся рассказывать совершенно отпетой шлюхе, что я ее уважаю. Помню, с каким снисходительным выражением помятой пьяной физиономии эта бикса меня слушала – сама себя она давно не уважала.