Машина углубилась в тайгу. Я жадно рассматривал обступившие дорогу заросли, вспоминая все, что читал об уссурийской тайге: книги
Арсеньева, Фадеева, Фраермана… Уже перед самым концом пути мы вброд пересекли три рукава горной речушки Шуфан – мелкой-мелкой: нашему грузовику до половины колес. Каждый из рукавов имел свою нумерацию: Первый Шуфан, Второй, Третий… Как назвали эту речку позже, во время кампании замены китайских топонимов на русские, – не знаю.
Сразу после речки нам открылся огромный лагерь Пушкинского полигона – ряды стандартных армейских палаток над хорошо оборудованными, рассчитанными на многолетнюю эксплуатацию палаточными гнездами, обшитыми ровным, дощечка к дощечке, тесом.
Сюда съезжались на учебные стрельбы зенитчики чуть ли не со всех концов Дальневосточного военного округа.
Мне повезло: спрыгнув с машины, я сразу увидел приземистую фигуру замполита нашего полка подполковника Койлера. Молодцеватым шагом подошел к нему, попросил, как положено, разрешения обратиться и браво доложил:
– Товарищ подполковник! Рядовой Рахлин по вашему приказанию прибыл!
Подполковник взглянул на меня с недоумением:
– Я тебе ничего не приказывал…
Как тут было не растеряться? Да ведь мне накануне ясно сказали:
"Тебя замполит полка вызывает"!
– Нет, не вызывал, – еще раз подтвердил Койлер.
Что было делать? Трамваи и троллейбусы на полигон не ходят, обратная попутка когда еще будет…Я поплелся в палатку родного взвода. Едва вошел – раздался громовой хохот моих товарищей.
Оказалось, они, во главе с новым командиров взвода лейтенантом
Бучацким, меня "прикупили". Здесь, в условиях военного лагеря, очень много всяких нарядов: и в караул, и на кухню, и на всякие хозяйственные работы, а между тем, для проявления "солдатской находчивости", при обилии воинских частей, самый великий соблазн и самые широкие возможности. Так что надо и день и ночь охранять палатку, чтобы не разворовали имущество. И каждый лишний человек здесь вот уж никак не лишний.
На ребят из родного взвода я ничуть не обиделся. И даже рад был их проделке: как уважающий себя "старик", почти переваливший на третий год службы, вряд ли сам бы решился проявить служебное рвение и отправиться на полигон, а болтаться без дела в пустых казармах было невыносимо скучно. Так что я, подчиняясь правилам игры и разыгрывая добродушное возмущение, с удовольствием вписался в общие заботы и тут же заступил на ночь дневальным возле палаток (взвод занимал их две или три).
Как раз, как будто я его с собою привез, зарядил дождь. Сезонные муссонные дожди в Приморье, отделяющие жаркое, нередко с грозовыми ливнями, лето от сухой, ясной, прозрачной осени, приходятся чаще всего на конец августа – начало сентября. Именно в это время я и попал на полигон. Сильный, ровный. "рясный", как говорят украинцы, дождь лил, не переставая ни на минуту,трое или четверо суток, вызвав, как это часто бывает в том краю, настоящее стихийное бедствие. Мелкие горные речушки, заполнившись ливневыми водами, стремительно понеслись с вершин на равнины, сметая все на своем пути.
Одним из первых в военном лагере полигона прибывание воды почувствовал наш "Матуша" (Юрка Веснин), о котором подробно рассказано в 17-й главе ("Мыльная опера"). На полигоне его заботам поручили походную баню, которая была развернута на берегу самого ближнего из Шуфанов и где мылись по очереди все прибывшие на стрельбы полки. То была длинная палатка с системой смонтированных внутри труб с кранами и душами и – уж не знаю каким способом осуществлявшимся – подогревом воды. Веснин выполнял при этом сооружении примерно те же обязанности, как когда-то на маневрах Петя
Попович, – но, в отличие от него, не разово, а ежедневно. Так и жил при бане. Когда вода стала катастрофически прибывать, он принялся демонтировать все доверенное ему хозяйство, снимать палатку – и во-время успел, потому что, не сделай он этого, все унес бы поток.
Едва успел Матуша справиться, как тут же, на его глазах, разыгралось драматическое ЧП. Не зная прогноза, наши командиры снарядили полкового киномеханика в Покровку, в штаб дивизии, для обмена кинофильмов. Туда отправился грузовик, в который и погрузился со своими коробками киномеханик Мордхэ Нудельман – еврей из
Молдавии. Шофером был наш, из взвода разведки, Папакин. По дороге к ним в кузов напросились какие-то колхозники с мешками картошки. Едва машина стала переезжать первый из Шуфанов (именно возле Матушиной бани), как на самой середине стремительно мчавшегося потока мотор заглох – и никакими силами Папакину не удавалось его завести. А вода прибывает прямо на глазах… А случайные пассажиры и даже водитель не умеют плавать…
Их спасителем стал маленький Мордхэ. Он взял у Папакина веревку, привязал ее к машине, сплавал вперед – на остров между двумя
Шуфанами – и там привязал к дереву другой конец. А потом, одного за другим, сопроводил от машины к островку всех пассажиров, каждый из которых, держась за веревку, ни за что не хотел спастись без груза и волок за собой еще и картошку. Последним покинул "судно" его
"капитан" – шофер Папакин.
