— Они — голубая кровь. А я — пролетарий. Во мне, если хотите, частица собачьего сердца. Сердца того побитого и заплеванного пса, которого гнали, истязали и унижали веками все привилегированные особи, начиная от бояр и опричников и кончая дворянами, юнкерами и интеллигентами последних преддореволюционных лет. Когда Бердяев говорит, что он князь и что всегда ощущал разницу между собой и плебеями, я думаю о себе. Я думаю о той благотворной силе, которую породила революция. Но, отрицая Бердяева-барина, я не могу не воздать должное его уму, его вере, его мудрости. Заметьте, ни он, ни я не ратуем за реставрацию капитализма в стране. Напротив, я всеми фибрами души жажду гибели посткапиталистических элементов, которые произрастают у нас. Я действительно готов положить живот за те высокие идеалы, которые несет революция, так за что же меня карать и подвергать гонениям?. — Вас никто не подвергает гонениям.
— Это неправда, уважаемый Алексей Иванович.
— Вы замахнулись на идеалы. Вы решили вести борьбу незаконными средствами.
— Что вы имеете в виду?
— Вы, минуя издательские органы, занялись размножением своих рукописей, часть из которых уже за границей…
— Я же вам сказал, что не передавал за рубеж ни одной строчки. Что касается идеалов, то мое исследование направлено именно на защиту идеалов. Я убежден в том, что надо проследить то, как рождалась аморальность в руководстве страной, то, как создавался новый социальный тип функционера-негодяя, исполнителя-мерзавца, осведомителя-подлеца. Я хочу увидеть истоки рождения безнравственных сил во внутрипартийной борьбе. А это окажется возможным лишь при тщательном анализе реальных фактов, реальных конфликтов и реальных побед и поражений, которыми наполнена жизнь таких личностей, как Сталин, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Томский, Вышинский, Ежов и многие другие. Неужели вы запретите мне заниматься такого рода исследованием? Неужели не поможете мне… Чаинов улыбнулся:
— Вот как вы повернули все. Ну что ж, посмотрим. Кстати, у меня возникла одна мысль. Если вы мне верите в том, что я могу вам в чем-то помочь, не могли бы вы мне приносить все то, что напишете по этим самым, как вы выразились, рутым изломам истории?
— Я психолог, — сказал я. — Вряд ли я смог бы работать продуктивно, если бы заранее знал, что моим первым читателем будет цензор вашего типа. У меня мозги устроены по-другому. Процесс моего исследования глубоко интимен. Как говорил великий Толстой, надо писать так, чтобы между тобой и богом не было никаких прокладок… К тому же вы убедились, что мой образ жизни и все мои писания исключительно лояльны. Я никогда не выступал против правительства. Не позволял себе даже высмеивать тех, кто достоин был осмеяния.
— Ну это, положим, не так.
— Что вы имеете в виду?
— Вам принадлежат некоторые компрометирующие определения, сделанные в адрес Генерального Секретаря партии.
— Какие же это определения?
— Вы многократно называли его "бровеносцем в потемках".
— Это не я называл, это народ так называл…
— Я полагаю, что мы к этому вопросу еще вернемся, — улыбнулся Чаинов.
Я тогда получил от Любы пакет. Пакет был передан мне одной девицей, которую я вышел встречать к поезду. Она передала мне сверток, я спросил, как у Любы дела, а она ответила:
— У Любы большие неприятности.
— Какие?
— Думаю, что в этом пакете все написано.
— Ну а вы как думаете, в чем суть этих неприятностей?
— В ее поведении. Она девочка хорошая, но многое себе стала позволять.
— В чем?
— Она, знаете, ведет со старшеклассниками психологический клуб и сильно ударилась в историю. Представьте себе, занялась психологией сталинизма. Уже двоих старшеклассников из ее клуба исключили из школы. Остальные члены клуба вступились за товарищей, написали листовки, издали газету под названием "Баррикада" и из номера в номер рассказывают о том, как идет борьба за восстановление ребят в школе.
— И что же вам не нравится в ее действиях?
— Разве мне? Она испортит себе жизнь. Ее уже вызывали в Комитет социальной защиты.
Я распрощался с девицей и побежал домой, чтобы быстрее прочесть то, что было в пакете.
"Впервые в жизни, — сообщала Люба, — я подверглась унизительным допросам и даже обыску… Тип, который меня допрашивал, служит в органах социальной защиты, такой противный, а с виду представительный, огромный, голубоглазый, как вы говорите, совершенно новый социальный персонаж, этакий гомо голубоглазус. Так вот, этот голубоглазус, зовут его Копыткин Ким Августович, поначалу стал мне говорить пошлости:
— С вашей красотой, да с вашими способностями… Как же это вас угораздило стать на путь антисоветчины, вы дочь хороших родителей…
А я помню ваши советы: "Надо держаться уверенно и неколебимо. Только такое поведение может их поставить на место". Я ему и сказала:
— Мой путь совершенно советский, а вот ваш…
