В итоге она добралась до портрета, который знакомым голосом выражал ей свою любовь. Это был портрет мужчины, скульптурный портрет Волшебника, ее первого мужчины, которого она любила безумной любовью.
– Прости, малыш, – сказал скульптурный портрет и хотел было броситься вниз головой со шкафа. Но Аля удержала его.
– Аля! Алечка! Дорогая!
Аля открыла глаза и увидела, что было утро, и первые лучи солнца уже заглянули в мастерскую, осветив скульптуры, столешницы, мольберты, лицо мастера…
– Аля, ты вздрагивала во сне. И я решил разбудить тебя, – сказал мастер.
– А… просто сон, – пробормотала Аля, пытаясь снова зарыться в плед и подушки, но потом резко вскочила.
– Ты знал его? – сказала она, требуя взглядом от мастера объяснений.
Волшебник, который был ее безумием, страданием, болью, недолеченной любовью, мифом, первооткрывателем, добрым попутчиком в течение счастливых семи месяцев, находился совсем недалеко от того места, где мастер лепил их скульптуры.
Волшебник – мужчина, в объятиях которого она чувствовала себя неповторимо счастливой, и не думал о том, что когда-то сможет забыть эту милую девчонку девятнадцати лет, которая так хотела покорить этот мир, в глазах которой было написано, что она может все – и, наверное, именно это сразило его наповал.
Волшебник не был красавцем, но был кем-то особенным. И прежде всего он был мужчиной. Он обладал той чуткостью, нежностью и мужественностью, которые так любят женщины. И их разница в возрасте с Алькой, которая составляла семь лет, добавляла пожара в огонь их страсти. Страсти, которой так и не суждено было реализоваться, страсти, которая жила в них, и, не найдя своего выхода, осела в их душах тяжелым пеплом воспоминания.
Он был без ума от ее эмоциональности, запаха, фигуры, голоса, напоминавшего журчанье ручейка, и особенно невинности, которую она с каким-то отчаянием хотела отдать ему.
Он любил ее и боялся, боялся и огня в ней, и непокорности, и этой злополучной невинности, которую, как он считал, не может отобрать у нее, ведь, возможно, тогда все изменится. А он не хотел, чтобы что-то менялось. Ведь он так особенно любил ее именно такую. Вот так всегда и бывает в жизни, что мы часто боимся того, что любим и хотим.
Они встречались каждый день, или почти каждый, ужинали в одном и том же кафе, где он смотрел на нее глазами, полными секса, но секса не в каком-то его пошлом смысле, а секса в смысле любви, которая реализуется через тело.
А потом они шли к нему домой, где он готов был целовать ее всю ночь, если бы посередине ночи она, утомленная, не засыпала. Высшим наслаждением для него было слушать ее частое дыхание, чувствовать ее искренние прикосновения.
Эта была странная пара с виду. Они почти не разговаривали. Они познавали друг друга через постель, в которой чувствовали себя счастливыми. Но и это познание не было чем-то обыкновенным, потому что сексом они не занимались.
Утром, когда он уходил на работу, она вставала, обнаженная, и обнимала его уже в офисном костюме у двери, оставляя на нем запах своего заласканного подросткового тела.
А прикосновения его губ запечатлевались на ее коже, проникая внутрь. Она так хотела чувствовать его внутри, чего он так боялся, называя ее «малыш» и никак иначе.
Они были малыш и Волшебник, о чем знали только они вдвоем. И только они вдвоем знали, как это бывает, когда любишь, когда жизнь только начинается, когда любовь только вошла в душу и, кажется, поселится там навсегда, делая счастливыми не только обладателей этой любви, но и все вокруг, даже траву, воду, небо, солнце, птиц и дороги, по которым им предстояло идти.
Они не могли предполагать, что эти дороги разойдутся, как и не могли предполагать, что что-то может порвать эту связь. Точнее им просто не хотелось и некогда было об этом думать. Ведь они наслаждались каждой клеточкой тела друг друга, зная каждую трещинку, впадинку, косточку, изгиб и линию, при любом положении того, что принадлежало только им и их телам.
Когда они ссорились, то потом, приезжая домой, он часто недоумевал, зачем они занимались такой ерундой, как выяснение отношений, когда можно было просто лежать в объятиях друг друга.
Аля всегда прятала глаза, когда говорила, что любит его. И он не верил ей. Или, может быть, она не совсем верила себе, потому что тогда не знала, что это не повторится, что это и есть – высшее счастье, которое только может быть в ее нежном возрасте.
Но она не хотела нежного возраста, она хотела взрослеть и так торопилась, что вернуть что-то было уже слишком поздно. А вернуть связь двух людей, защищенных своей невинной любовью, было невозможно вдвойне.
Когда они расстались, она писала ему стихи. Он почти никогда не отвечал на них, но скупая мужская слеза была готова скатиться по его лицу и по той косточке скулы (которую она так любила целовать), когда очередное стихотворение приходило на его рабочий и-мейл.