Совсем стемнело, когда наш «кабинет» подъехал к двухэтажному зданию. Из открытых окон слышались духовая музыка и беспорядочный веселый гул. Нас радушно встретили. Меня провели в комнату нижнего этажа переодеться, а потом, по внутренней деревянной лестнице, в помещение, где за большим столом сидело много военных – комсостав. Белокуров уже сидел рядом с генералом (имени его я не знаю), они чокались, оживленно беседуя. Меня встретили галантно и шумно. Белокуров что-то провозглашал, и я поняла, что в данной «ситуации» мне не придется читать бессмертные стихи Пушкина – отдых был в разгаре…
Во всех бригадных поездках нам приходилось изощряться, чтобы не всегда пить до дна, и, надо сказать, мы достаточно наловчились. Иначе хороши бы мы были – ведь угощали нас щедро, от души.
Была уже глубокая ночь, и я поняла, что партнера надо увозить. Ехать домой долго, а утром репетиция. На мои просьбы Володя согласно кивал, а генерал говорил любезности, но было ясно, что расставаться они не намерены.
Подробности ушли из памяти – кажется, довольно решительно я заявила, что время ехать, и пошла переодеваться. Внизу оркестранты укладывали инструменты. Я была уже одета, «штабная» стояла у крыльца. По узкой деревянной лестнице в тесных объятиях спускались генерал и Белокуров. Они уже были на «ты» и «горевали» перед разлукой. Генерал, увидев оркестрантов, вдруг громко приказал: «Слушай мою команду! Играть мне похоронный марш!» Музыканты судорожно выдергивали трубы, и оркестр грянул во всю силу. Это продолжалось очень недолго. Генерал приказал: «Отставить!» Со мной галантно простились. Володя что-то лепетал, и я попросила уложить его на «штабной» диван – его туда «закатили», и он мирно заснул.
Подсаживая меня в машину, кто-то говорил: «Вы уж нас простите». Да и как же можно было не простить этих людей, лишь на несколько дней вырвавшихся из ада войны.
В начале июня 1944 года в Доме актера состоялся вечер памяти Владимира Ивановича Немировича-Данченко.
Вступительное слово произнес Василий Григорьевич Сахновский. Благодаря стараниям Владимира Ивановича он не только вернулся из ссылки, но и приступил к своим обязанностям в театре. Возможно, кто-нибудь сейчас и помнит этот необыкновенный вечер. Сахновский говорил вдохновенно, взволнованно и очень сильно.
Первой объявили сцену из «Карамазовых»: Алла Константиновна Тарасова и Лидия Михайловна Коренева – Грушенька и Екатерина Ивановна. Потом сцена из первого акта «Иванова» в исполнении Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой – Сарры и Василия Александровича Орлова – доктора. Всю свою благодарную любовь к Учителю вложила Ольга Леонардовна в уста Сарры в «Иванове». Павел Марков, видевший Ольгу Леонардовну еще когда она играла в спектакле, сказал о ней: «В этот вечер страданья ее Сарры, наверное, обрели еще большую глубину и силу». После окончания сцены зал какое-то время молчал, а потом встал и стоя долго аплодировал.
Объявили Василия Ивановича Качалова – разговор Ивана с чертом из «Карамазовых». Больше двадцати минут продолжался этот монолог, и тишина стояла какая-то жуткая, нерушимая. И опять все молча встали, и только потом обрушились аплодисменты. А он стоял бледный и даже не кланялся – наверное, мысли были далеко в прошлом. Василий Иванович ушел со сцены и больше на вызовы не появлялся.
Когда в заключение объявили Москвина – тоже сцены из «Карамазовых» с Алешей – Иваном Кудрявцевым, даже стало как-то страшно за Ивана Михайловича: как же ему должно быть тяжело завершать этот вечер памяти Учителя и друга. Не преувеличивая, скажу – это было потрясение. Какая же огромная затрата всех душевных и физических сил! И жалок он был, и потом страшен в своем неистовом гневе поруганного человеческого достоинства. Зал долго стоял молча, а потом, бушевали аплодисменты и возгласы благодарности. Старая гвардия Художественного театра в тот вечер в последний раз вместе сплела этот венок в память своего великого Учителя.
После окончания был накрыт стол, где-то на верхнем этаже. Я пошла за кулисы к Ольге Леонардовне. Оказалось, что Василий Иванович уже уехал. Она сидела усталая, ждала машину. Когда я предложила ее проводить, Ольга Леонардовна сказала, что сегодня ей лучше побыть одной…
Проводив ее до машины, я поднялась наверх, куда приглашал Нежный – инициатор этого ужина. Там было довольно много народу. Москвин сидел мрачный и односложно и нехотя благодарил, когда ему выражали восторги. Федор Михальский шепнул нам, что Иван Михайлович просил Тарасову не уходить сразу, а остаться на его выступлении, но она уехала.
Сидели довольно долго, и разговор за столом как-то ушел в сторону от темы вечера. Незаметно исчез Михальский. Мы с Раевским вышли на улицу – уже кончалась короткая летняя ночь. Мы увидели выходящего Ивана Михайловича и услышали: «Ребяты, не бросайте меня, я нынче именинник». После секундной паузы Раевский распорядился: «Вы, Иван Михайлович, идите с Николаем потихоньку, а мы побежали!»
