— Увы, — сказал я виновато. Мне было жаль тушить человеческую радость, но я с детства питал отвращение к шахматам.
— Ничего, я научу, — засуетился Продавец овощей. — Вот эта штука называется пешкой. Запомни, живая душа. Вот эта рожа — конь. Это — король, а это королева. Они ходят вот так. Садись.
Я поколебался, но сел. Мне понравилась королева. Она была инициативной, решительной женщиной и защищалась способами, присущими лишь женщине.
— Не спится? — спросил Продавец, когда мы углубились в игру. — Психуешь или патологическое?
— Психую. Снится один тип. Как засну, он пыряет меня ножом из ревности. А я его жену и в глаза не видел.
— Ситуация… — сказал Продавец сочувственно.
— А вы, наверно, продавцом в овощном магазине работаете? — спросил я, делая коварный головокружительный полет королевой через всю доску.
— Да… — удивился шахматист. — Вы меня знаете?
— Нет. Интуиция. Бессонница мучает?
— Она.
— Боитесь ревизии?
— Нет. С этим делом у меня порядок. По коровам соскучился.
— По кому? — поразился я.
— По коровам, — Продавец грустно вздохнул. — Сам я деревенский. Из пастухов в столицу попал. Женился на завбазой и попал. И с тех пор хожу бессонником. Как привезут утром зелень, учую запах земли, земли- то с овощами много возят, ну и разволнуюсь. А потом не спится — в деревню хочется.
— Так езжайте.
— А завбазой? Она категорически против. А бросать ее жалко, больно красивая. Прямо Кармен. Видел на духах этикетку? Вот она и есть.
— Ситуация, — посочувствовал я. — Таблетки пробовали?
— Не помогает. Еще хуже. Снится, вроде бы я босиком по мокрому лугу иду, после дождя. А утром — простуда.
— Мат! — сказал я.
Продавец охнул, схватился за сердце.
— Научил на свою голову, — пробормотал он. — Здорово ты королевой шуруешь. Да. Аж есть захотелось. У тебя нет чего-нибудь?
— Нет…
— Сейчас бы булочку с горячим чайком.
— Может, на вокзал смотаемся?
— Не стоит портить нервы: очереди, да и булочки затвердели за сутки, а чай похож на отходы от нефтепроизводства.
— Слушай, — сказал я. — Одно время был большой шум насчет автоматов. Дескать, надо на каждом углу поставить автоматы, которые бы торговали бутербродами, кофе, сигаретами, конфетами. Может быть, ты знаешь, стоит где-нибудь такой?
Продавец покачал головой.
— Нет, есть один магазин «Прогресс» — все, что осталось от того шума. Но уличная часть «Прогресса», торгующая молоком, заржавела, а внутри торговля идет лишь днем, да и то старыми сырками и неходовыми консервами.
— Но может, быть, где есть ночное кафе?
Продавец даже оглянулся, словно я сказал что неприличное.
— Ты что! Это же аморально!
— Но почему же… Зайти, выпить чашку кофе…
— А что скажет семья, общественность на работе?
— Но мне даже врач рекомендовал ночные прогулки…
— Прогулки, а не сидение в кафе.
— Но если я устал и захотелось чашку горячего кофе…
— Носи с собой термос.
— А это идея! — воскликнул я. — Встречаемся завтра здесь. Я принесу кофе.
— За мной пирожки с капустой, — сказал Продавец. — Моя Кармен умеет печь отличные пирожки с капустой.
Следующая ночь прошла отлично. Мы с Продавцом играли в шахматы, ели свежие пирожки с капустой, пили горячий кофе. На случай дождя я взял зонтик. В перерывах мы говорили о инженере из шестого отдела, коровах, мокром после дождя луге, качестве лука порея, различных типах женщин, изображенных на флаконах духов и одеколонов.
На третью ночь к нам присоединился поэт. Он совсем не мешал. Сидел рядом на скамейке, склонившись над блокнотом, издали со своими кудрями похожий на плакучую иву, и, посвечивая себе фонариком, что-то строчил. Только когда накрапывал дождь, поэт просился под зонтик да когда не шла рифма, просил глоток кофе.
Впрочем, на следующую ночь поэт пришел со своим зонтом и собственным кофе. Кроме того, он принес с собой дыню. Огромную желтую дыню. Дыня пахла пыльной бахчей, солнцем, холодной водой арыка с мелькавшим в нем изображением молоденькой девушки с косичками. Дыня ночью — это было здорово!
Именно поэт придумал нашему своеобразному обществу название: кафе «Бессонники». Он написал это название на бумаге и прикрепил кнопкой к дереву.
Нашему кафе не хватало только музыки. Но вскоре этот недостаток устранился сам собой. На огонек, вернее на фонарик поэта, набрела парочка с гитарой. Парочка расположилась напротив нас, он тихо наигрывал на гитаре, она напевала какие-то ритмы.
Через неделю нас уже было около десяти. Прибавились рыбаки, ожидавшие ранний поезд, артист, у которого сосед-коллега всю ночь тренировался на трубе, человек-феномен, который не знал, что такое сон.
