— Я люблю Блока. Про выпивку он здорово шпарил, — неторопливо басил самодеятельный поэт.
— Дело не в выпивке, — отвечал ему тихий голос. — Блок сумел в своих стихах воплотить душу русского народа. Душу очень противоречивую — обратите внимание на подвыпившего русского человека: в нем странным образом сочетаются дикий восточный разгул, слезы, восторг, апатия, уныние.
— А мне, когда выпью, всегда морду кому-нибудь хочется набить.
— Бот видите. Но в то же время, я уверен, вы никогда в нетрезвом состоянии не позволите ударить голодного, дрожащего щенка, который попросил у вас кусок хлеба.
Николай помолчал, очевидно обдумывая слова Тихого голоса.
— Верно, щенка не ударю, — наконец согласился он. — А ведь точно не ударю! — даже как бы удивился Николай. — Чудно получается. Человека изобью, а собаку пальцем не трону. Как это можно объяснить?
— В этом-то и состоит одна из загадок нашей души.
— Да, загадок много, — по тону голоса я понял, что Николай зевнул. — Никогда не узнаешь, что у человека на уме. Вот, например, скажи, что у меня на уме? Ни за что не угадаешь…
— Не знаю… Может быть… не сесть на мель.
— Знаешь что?
— Что?
— Как бы половчее взять тебя.
— То есть как… Что вы имеете в виду?
— То и имею. Двинуть тебя по кумполу или и так справлюсь.
— Я что-то вас не совсем понимаю…
— Сейчас поймешь…
— Пустите меня! Что вы делаете!
— Не брыкайся!
— Я заявлю в милицию… Эй, люди. На по…
Слово «помощь» Тихий голос не успел договорить, так как уже катился по лестнице ко мне. Люк с треском захлопнулся, лязгнула задвижка. После яркой вспышки света стало, нестерпимо темно.
— Порядок? — спросили вверху, очевидно, Чернобородый.
— Полный. Хиляк он все же. Говорил, не надо…
— Ничего, жилистый. Такие нам нужны.
Голоса удалились.
Все произошло так быстро, что я не успел сообразить, что к чему. И только сейчас до меня дошло: с парнем поступили точно так же, как со мной, что он, как и я, схвачен и посажен под замок неизвестно зачем. Если бы я догадался раньше, можно было бы его предупредить. А впрочем, вряд ли бы он поверил. Да и кто бы поверил на его месте? Солнечный день, оживленная река, горячая палуба, интересный разговор и вдруг крик из-под палубы: спасайся, дескать, как можно быстрей, а то тебя похитят.
Новый жилец сидел на полу неподвижно. На нем тоже были одни лишь трусы. Новичок еще не видел меня. Выйдя из транса, он принялся бормотать, иногда всхлипывая, и тереть колено. «Как же это… а… они за это поплатятся…» — доносились до меня отдельные слова. Потом он влез на лестницу и стал колотить в люк кулаками.
— Откройте! Слышите! Хулиганы!
Внезапно заскрипела задвижка, и люк распахнулся.
— Замолчишь или нет, паскуда!
Вместе с этими словами на голову бедняги обрушилось ведро воды. Новичок вторично скатился с лестницы.
— Будешь скулить — заклепаю рот, — пообещал Чернобородый.
Люк снова захлопнулся.
— Да что же это такое… Купался, никому ничего не делал… Теперь простужусь… Наверняка простужусь…
— Оботритесь одеялом.
Он испуганно замолчал.
— Кто здесь?
— Такой же, как и вы.
— Вас они, значит, тоже…
— Приблизительно.
Парень подошел ближе и начал разглядывать меня, а я его. Был он ниже среднего роста, худой, но не тощий. Чернобородый правильно определил: жилистый. Волосы у новичка были редкие, коротко остриженные и очень черные.
— Как вас зовут?
— Роман.
— Георгий.
— Очень приятно.
Эта фраза выглядела нелепо.
Мой новый знакомый взял одеяло.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Можно было подумать, что мы являемся героями приключенческого романа в духе «Графа Монте-Кристо». «Граф, вы должны умереть. Облегчить вашу участь никто не в силах. У вас есть предсмертное желание?» — «Да». — «Назовите его. Если это не затрагивает моей чести, я даю вам слово, что выполню его». — «Это не затронет вашей чести. Разрешите мне сорвать вон ту розу». — «Граф, вы благороднее даже, чем я о вас думал. Разумеется, я разрешаю вам сорвать эту розу». — «Благодарю вас. Позвольте, барон, преподнести эту розу вам». — «Я глубоко тронут, граф, и тем не менее я должен вас убить». — «Это ваш долг, барон». — «Спасибо, граф». — «Пожалуйста, барон».
— Вы здесь давно? — спросил Роман, вытираясь одеялом.
— Достаточно, чтобы все осточертело.
— Они хоть сказали, за что нас…
— Не больше, чем вам.
Я рассказал Роману все, что со мной произошло. Он слушал, вздыхая и потирая ушибленное колено. Затем поведал мне свою историю. Я записал ее так, как запомнил.
