В детстве Веригин много читал. Он вспомнил принца и нищего и подумал, что, наверное, так же прекрасно чувствовал себя принц после злоключений на лондонском дне и возвращения во дворец. Он лежал на чистой кровати в санчасти, забыв, что где-то есть гауптвахты, дисциплинарные батальоны, тюрьмы.
Для мавра, жителя пустыни Сахара, рай – это место, где много воды. Для Веригина раем казалась санчасть. И все было бы хорошо, если бы почему-то не болела дико голова и не саднили почему-то обожженные руки. Но бог с ними, с руками, эту боль можно было терпеть, а вот голова… Она буквально раскалывалась от боли, и складывалось ощущение, что его ударили по голове бревном. Точно, бревном…
Если бы пять лет назад мне сказали, что я буду работать в райкоме комсомола, я бы рассмеялся и ответил, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». К работе райкома у меня неприязнь с детства. В пионерском возрасте я был активным мальчишкой, не видевшим двойного дна у лозунгов и призывов того времени и твердо верившим всему, что говорилось, а тем более писалось.
В шестом классе меня вдруг пригласили в райком комсомола. Там у секретаря по учащейся молодежи собралось восемь-девять ребят моего возраста из разных школ Черноводска: райком внедрял новую форму работы – городской пионерский штаб.
Выступление по этому поводу секретаря райкома Любы Шмелевой мне запомнилось:
– Пионерские организации, – говорила Люба, небрежно поправив лисий хвост своей прически, – воспитывают пионеров и школьников убежденными бойцами за дело партии, прививают им любовь к труду и знаниям, а новая форма работы должна позволить более эффективно решать перечисленные задачи…
Красиво и правильно говорила Люба. Ее звенящий голос проникал в самую душу, и пошли она меня на смерть, я бы пошел не задумываясь.
На этом же заседании Люба прочитала письмо из Эстонии. Пожилой человек просил помощи. В двадцатые годы он с маленькой сестрой Хильдой был вывезен из Поволжья в Сибирь вместе с детьми, родители которых погибли от голода. Его взяли на воспитание одни люди, сестру – другие, и он потерял ее след, но запало ему в память, что приемные родители сестры были родом из Черноводска. Архивы ничего не дали, и он обратился за помощью к пионерам…
Поиск поручили мне, и я добросовестно две недели месил черноводскую грязь, беседуя со стариками и старушками, проживавшими в городе в двадцатые годы, отбиваясь от собак и стараясь не попадаться на глаза ребятишкам постарше, которые страсть как не любили чужаков на своей территории. За это время я собрал много сведений о возможном пребывании Хильды и людей, взявших ее на воспитание. Оставалось свести все воедино и запросить места, куда предположительно выехали родители Хильды перед войной. В этом мне должен был помочь райком, так как со мной, мальцем, никто из государственных учреждений переписку вести не будет.
С этим я и пришел к Любе. Она выслушала меня до конца и сказала, что мероприятия по поиску можно закончить: мы сделали все возможное и не наша вина, что мы ничего не нашли. У нас масса дел, и мы не можем «заклиниваться» на одном мероприятии. Если мы будем тратить на него столько сил и времени, то ничего больше не сделаем…
Я не стал спорить с Любой, но перестал ходить в райком. Наверное, мое отсутствие прошло незамеченным: нельзя же «заклиниваться» на одном мальчишке, этак можно всю работу запустить.
Случай этот произошел шестнадцать лет назад, а три года назад меня пригласил в райком партии Иван Игнатьевич Нешко – второй секретарь и куратор комсомола.
– Есть мнение, – сказал он, – рекомендовать тебя на должность второго секретаря с учетом гуманитарного образования. Как ты?
– Как я? – Я заканчивал третий курс юрфака и готовился уйти в юриспруденцию. Но Нешко сказал: «Надо», – и в тот же день я поехал в Н-ск на собеседование.
Мотаясь по широким обкомовским коридорам, я уже в первый час узнал, что второй секретарь – рабочая лошадка райкома и что комсомол – перевалочная база, попав на которую, молодой человек уже никогда не сможет вернуться в мир безответственных людей, а всю жизнь будет ответственным.
По отделам меня водил инструктор Витковский, маленький, черноволосый, похожий на японца парень чуть постарше меня. Он держал под мышкой папку из крокодиловой кожи с металлическими буквами «К докладу». В папке лежала бумага, в которой количество граф совпадало с количеством отделов в обкоме. На этой бумаге складывалось мнение обо мне и, как я догадывался, нелестное. Все, за что меня ценили в Черноводске, здесь не имело значения. Два больших греха значились за мной: я не знал «теоретических основ деятельности ВЛКСМ», «не имел опыта руководящей работы» и, следовательно, комсомолу не подходил. Кроме того, я был белой вороной, так как пытался «пробраться» в комсомол не после вуза, а прямо от станка, что вообще ни в какие ворота не лезло.
