— Ты запомнил имя убийцы?
— Его зовут Польтро де Мере.
— Присутствовал ли кто-нибудь кроме солдат в минуту агонии?
— Да, его жена и сын. Они как раз находились поблизости.
— Успел сказать что-нибудь герцог перед смертью?
— Да, ваша светлость. Всего одно слово: «Колиньи».
Все складывалось как нельзя лучше, и коннетабль, довольный, едва заметно улыбнулся. Теперь все будут думать, и в первую очередь молодой Генрих де Гиз, что это дело рук адмирала. Он — организатор, Польтро — исполнитель. А раз так, то настанет момент, когда и гугеноты лишатся своего вождя, который погибнет от руки сына Франциска де Гиза. Во всяком случае, фанатик найдется всегда. Остается Людовик Конде. Правда, он тоже доводится племянником коннетаблю, но — все мы смертны, и Конде не исключение. И вот тогда наступит минута для торжества семейства Монморанси, ведь оно ближе всех окажется к трону!
Так размышлял старый коннетабль, лелея честолюбивые мечты и забывая, что ему уже семьдесят один год, что религиозные войны еще не закончились и что существует боковая ветвь Бурбонов, идущая параллельно ветви Валуа, а Людовик Конде де Бурбон приходится дядей юному принцу Наваррскому — сыну Жанны Д'Альбре, по матери Валуа, и Антуана Бурбонского, короля Наварры, первого принца королевской крови. И не след было старому коннетаблю разбрасываться племянниками, к одному из которых[56] он уже подослал убийцу, ибо сам он четыре года спустя будет, смертельно раненный, точно так же умирать на руках у собственного сына, который через десять лет будет изгнан и всеми забыт.
Процесс по делу Польтро не затянулся надолго. Убийца на все вопросы секретаря парижского суда неизменно отвечал, что один виноват в содеянном и готов понести заслуженную кару. К нему применили устрашающие меры воздействия, но ни на дыбе, ни в «испанских сапогах», ни под плетьми Польтро не назвал ни одного имени и только бормотал молитвы, обращенные к Богу.
Наконец был вынесен окончательный приговор:
«Дворянина Польтро де Мере, обвиняемого в убийстве герцога Лотарингского Франциска де Гиза и сознавшегося в своем преступлении, освободить от пыток и применить к нему высшую степень наказания: публичную смертную казнь посредством четвертования лошадьми.
Далее шли подписи Председателя парижского суда и присяжных.
Как и следовало ожидать, с рассветом Гревская площадь уже до отказа была заполнена народом. Примыкающие к площади улицы были забиты так, что отряду швейцарцев пришлось расчищать путь для повозки с осужденным, которая должна была прибыть из тюрьмы Фор Л'Эвек. Когда она наконец показалась на перекрестке с улицей Кутельер, послышались проклятия, срывавшиеся с каждых уст. Обступив повозку, мужчины грозили кулаками, женщины плевали в Польтро, и, если бы не швейцарская гвардия на лошадях, усмиряющая и разгоняющая толпу, осужденному, наверное, так и не удалось бы добраться до места казни. Измученный пытками, он полулежал в повозке, равнодушный ко всему происходящему, и, смотря ясными глазами в голубое небо, шептал молитвы. За ним шли в черных одеяниях палач и его подручные; за ними — священники, монахи, замыкали шествие солдаты.
На площади перед Ратушей уже был готов помост, вокруг которого солдаты, растянувшись цепью в два ряда, сдерживали народ, готовый хлынуть и запрудить пространство вокруг помоста. Здесь конюхи держали в поводу лошадей, предназначенных выполнить печальную миссию. Позади них болтались крепкие ремни, которыми должны были быть схвачены руки, ноги и шея приговоренного к казни.
В это время из Ратуши вышли судьи в черных мантиях и квадратных шапках на головах. Один из них поднялся на помост и стал читать приговор, излагающий суть преступления и меру наказания. Едва он закончил, к осужденному подошел священник с распятием в протянутой руке:
— Покайся, сын мой. Очисти душу от скверны, помолись Господу о спасении своей души.
Польтро презрительно усмехнулся:
— Душа моя сама позаботится о своем спасении, и ты ей не поможешь, святоша! Я и без того предопределен к спасению, а вот ты предназначен к погибели. Я спасаюсь своей верой, обращаюсь к Богу с молитвами, глядя в небеса; мне не нужен посредник!
— Безбожник!.. Еретик!.. — залепетал святой отец, отступая и осеняя себя крестным знамением. — Твой брат — Сатана, и гореть тебе в аду!
Вперед выступил монах с обращенной к осужденному иконой.
Польтро только рассмеялся:
— Не признаю! Отвергаю! Бог един, и я уже помолился Ему, а не твоей картинке. Пошел прочь!
