– Вольное буянство, не галчи! Оравою тоже песни орать, а говорить надобно порознь. Думай думу с цела ума, чтоб нам не продуматься.
И старший кормщик Гуртовый показал горланам свой облупленный и пребольшой, в телячью голову, кулак:
– Во!
Горлохваты понурились, зная, что от кормщика не получишь ни синь пороха, пока не решится дело.
Долго молчали, собираясь с мыслями, потом разбились по куреням и заговорили:
– На Волге жить – нам таловнями (ворами) слыть.
– На Дон, братцы, переход велик.
– Не манит и на плесы понизовые.
– Да, в понизовье нам возврату нет.
– Тутошний купец пуганый, добычи нет.
– В Казани стоит царев воевода Мурашкин с дружиною. Коли попадем ему в лапы – всех на измор посадит, а атаманов наших до одного перевешает.
– Большим людям, хо-хо, и честь большая!
– Пускай сунется Мурашка со своими зипунниками! Колотили мы их раньше – и впредь колачивать будем.
В стороне, засунув руки за кушак и полуприкрыв глаза, стоял Петрой Петрович со своими людьми, дивовался на вертеп разбойников и, слушая поносные речи да дерзкую брань, творил шепотком молитву.
А гулебщики уже ярились крутенько.
– Не красно нам, – мычал Мамыка, – не радошно к купцам в службы идти. Воля...
– Волк и волен, да песня его невесела.
– Помолчи, высмерток!
– Я и мал, да удал, а у тебя, полудурок, и в бороде одни блохи скачут, ума ни крупинки.
– И-их, ворвань кислая!
– Уймитесь, каторжные!
– Костоглоты!
– Не задразнишь!.. У рыбака голы бока, зато уха царска.
– Духа казачьего в вас нет, мякинники!
– А вы – блинохваты! [64/65]
– Не бранись, ребята, играй в одну руку.
– Будя шуметь! От шаты-баты не станем богаты.
– Там нам будет кормно. Поживем, отдохнем, кровью соберемся, а далее видно будет.
– Обещают бычка, а дадут с тычка, и пойдем утремся.
– Правда твоя, Лукашка, с купцами нам рыбы не едывать, – костями заплюют.
Слово за слово, зуб за зуб.
Двое раздрались, остальные бросились разнимать, и пошла потеха, только клочья полетели. Мамыка сбычился и отошел к старикам: по силе ему не было ровни во всей ватаге, в драку бурлак никогда не ввязывался, после того как однажды чуть не убил человека – в лоб пущенным с ногтя – медным пятаком.
Старики посмеиваясь глядели на побоище, посасывали трубки, а иной еще и покрикивал:
– Ругайся на стану вволю, бейся дома досыта, чтоб в походе жить нам в ладу да в миру.
Долго пришлось старикам ждать, пока драчуны утихомирятся. Мартьян поднял руку и призвал:
– Будя, товариство! Думай во весь ум, что нам делать и как нам быть?
Гулебщики потирали шишки на головах, щупали разбитые носы и понуро молчали. Превеликие умельцы кистенем бить, на игрища и на хитрости горазды, которые и на работу слыли валкими, а языки у всех были привешены криво.
Иван Бубенец, с казачьей стороны, зыкнул:
– Плыть!
Бурлаки опять заспорили!
– Не плыть!
Казаки в один голос:
– Плывем, плывем!
Мамыка:
– Думай не думай, сто алтын не денежки... Плыть так плыть!
– Поплыли!
– Атамана за бока!
Повременив и послушав голоса, Мартьян сказал:
– Всяк своей голове хозяин. Вольному воля, бешеному поле, удалому легкий путь... Кто с нами – гуртуйся ко мне, кто не с нами – отходи прочь.
Закачались, зашумели, как камыш под ветром.
Иные отошли было, но поглядели друг на друга, поскребли затылки и вернулись в общий круг.
– А коли плыть, – опять приступил Мартьян, – то надобно нам выбирать коренного атамана на камский поход. Кого похотите?
– Ярмака!
– Ярмака на круг!
– Хорош, сулил за него черт грош, да спятился. [65/66]
– Никиту Пана, умен...
– И умен, да неувертлив, сам себе на пятки навалил.
Гогот подобен залпу.
– Нам хитрого да погрознее.
– Ивана Кольцо.
– Долой Кольцо! На него надёжа, как на старого ёжа.
– Запивоха и до баб ходок. В Астрахани кинжал и последние штаны с себя пропил. В Дубовку к нам без штанов прибежал. Хо-хо...
– Мещеряка в атаманы.
– Не гож, не гож! Не ходить нам, казакам, под гусаком бурлацким.
– Ярмака!
– Ярмака-а-а!..
Мартьян:
– И я мыслю – Ярмака. Люб или не люб?
– Люб!
– Гож!
– Люб, люб!
Ярмак снял шапку, шапка – малиновый верх, из-под шапки чуб волной.
– Благодарствую, браты, за привет и ласку, а только постарше меня атаманы есть.
– Люб!
– Послужи!
– Из старых порох сыпится.
– Волим под Яр-ма-ка-а-а-а!..
Ярмак долго отказывался, как того требовал обычаи, и пятился за спины других.
Старики вывели его под руки и поставили в круг.
– Люб!
Ярмак поклонился:
– Ну, коли так, добро... Только, якар мар, на себя пеняйте. Я сердитый.
Круг гудел и стонал:
– Люб! Ладен!
Мартьян подал Ярмаку обитую медными гвоздями суковатую дубинку.
– Милуй правого, бей виноватого.
И всяк, кому хотелось, подходил к выбранному атаману и, по древнему обычаю, мазал ему голову грязью и сажей с артельных котлов и сыпал за ворот по горсти земли, приговаривая:
– Будь честным, как земля, и сильным, как вода.
Кормщик Гуртовый выкатил на круг бочку с даровым вином и позвонил ковшом о ковш.
– Налетай, соколы!
Ковши пошли вкруговую, загремели песни, – повольщина обмывала своего коренного атамана. [66/67]
Гулкий ветер обдувал поля.
