Оживленный смех вызывает безрукий, как Венера Милосская, манекен с лицом Дьюрчаня и подписью «А король-то голый!». Мужчина с манекеном обходит площадь, чтобы каждый мог лицезреть пластмассовую наготу премьера.
В этот же день на площади появляется новая инсталляция — пирамида из старых телевизоров. Это настоящий музей техники. Телевизоры стоят экранами наружу, пыльные, с вывалившимися внутренностями; их, по-видимому, притащили из подвалов и с помоек. На каждом экране написано фломастером: «Не врите!» Ведь все массмедиа врут. Кроме телеканала «Hír», профидесовской ориентации, и CNN. Вот только CNN уже уехал.
На Стене Тех, Кто В Ответе — огромном белом листе картона, прикрепленном к ограждающему здание парламента барьеру, — каждый может написать имя того, по чьей вине Венгрия оказалась в столь бедственном положении. Поэтому на картоне можно увидеть названия радиостанций, телеканалов, газет, фамилии известных писателей: Петер Эстерхази, Петер Надаш и Дьёрдь Конрад. Если угодно, каждый может вписать сюда фамилию соседа или тещи, своего кредитора или учителя, может публично переложить на кого-то ответственность за свои неудачи. И это тот редкий случай, когда писатели могут быть, наконец, за что-то в ответе.
Как описать Альфёльд? Где найти слова для безбрежной невыразительности Великой низины, не упоминая о меланхолии, депрессии, унылости этого огромного плоского пространства, рядом с которым голландские польдеры кажутся многоликими, будто швейцарские ландшафты?
Я на себе испытал, что такое Альфёльд, перемещаясь на машине от деревни до деревни, от городка к городку, взглядывая лишь иногда на указатели с названиями этих потерянных, существующих где-то вне времени мест; высматривая на горизонте колокольни церквей, этих альфёльдских дорожных знаков, не глядя на карту и не разыскивая специально дороги. Теряясь и находя себя на том же самом месте. Весной Альфёльд ослепительно желт. Это от небольших рапсовых полей, которые переходят одно в другое, и кажется, будто вся Великая низина желтая, как Сахара. Альфёльд — это пустыня, а его города — фата-моргана. Въезжая в них, ты не можешь быть до конца уверен, что они существуют на самом деле.
Хортобадь — это оптический обман. На всей Великой низине Хортобадь наименее реальна. Иногда мне кажется, что знаменитый мост с девятью арками был там возведен не в 1800 году, а каких-нибудь пару лет назад, чтобы подманивать туристов; что прославленную «Хортобадь-чарду», которая стоит там вот уже триста лет, в конце каждого сезона разбирают, выпускают из нее воздух, сворачивают в рулон и прячут до следующего лета, когда вновь приедут жаждущие приключений немецкие пенсионеры, чтобы позволить туземцам возить себя бричками по степям и, отмахиваясь от назойливых мух, дивиться жирным мангалицам и истомившимся от жары серым коровам.
Хортобадь — это этнографический музей, созданный для заграничных туристов. Тут чикоши, щелкая кнутами, объезжают коней и выкидывают разные антраша. Но настоящий скансен для венгерской души — Опустасер. Попасть туда нетрудно, нужно только между Кечкеметом и Сегедом съехать с автострады М5 перед Киштелеком и проехать каких-нибудь десять километров до того места, где начинается заповедник Пустасери, примыкающий к Тисе, петляющей по Альфёльду.
В Опустасер приезжают главным образом венгры. По этой причине «Сери чарда» в Опустасере на голову превосходит чарду в Хортобади и количеством посетителей, и величиной порций, гигантских даже по венгерским меркам. Аккомпанируют трапезе не цыгане, а мадьяры, которые играют на цитрах, потчуя монотонной мелодией и жалобным напевом слух клиентов, жаждущих квинтэссенции всего венгерского. Сюда, однако, приезжают не на пёркёлт с потрохами под звуки цитры — сюда приезжают, чтобы утешить свою душу в Национальном мемориально-историческом парке — народном Диснейленде. Приезжают, чтоб освежить память давно минувшего прошлого, когда венгры еще были не венграми, а племенами номадов, что из азиатских степей, перейдя Карпаты, добрались как раз до окрестностей Опустасера. Плоский ландшафт должен был показаться им знакомым, близким их диким сердцам; они поняли, что снова дома, благодаря чему и свершилось «Хонфоглалаш» — Обретение Родины.
