– Не забудь там платок взять.
– Какой?
– Да мой. Надо же было ей глаза прикрыть.
– Ладно...
Одарка хлопотала у печи. Дети забились в угол нар и оттуда молча следили за работой матери. А у той все не ладилось. Сырые кизяки больше трещали, чем горели, и, чтобы поддержать огонь в печи, Одарке пришлось несколько раз подбрасывать сухую солому. Вспыхнувший сноп ярко освещал хату, огненные блики скользили по черным стеклам окон, по стене метались длинные тени, видно, как Одарка бросает галушки в горшок с кипящей водой. Но сгорит солома, погаснет свет – и тень Одарки куда-то исчезает, и сама она погружается в сумрак... потом подбрасывает еще пучок соломы... и снова колышутся тени в хате.
– Смотри, смотри... Вот мамина рука... Вот голова... нос, – говорит Миколка, указывая пальцем на стену.
Оленка посмотрела, и они дружно засмеялись. Одарка рада, что дети играют, и продолжает усердно работать.
Вот и ужин готов. А Карпо еще не вернулся. Что его там задержало?
– Посидите, деточки... Я побегу отца позову. – И Одарка вышла из хаты.
В Приськиной хате еле тлеет огонек в плошке, тускло освещая верхнюю часть комнаты, а внизу царит густой сумрак. На нарах, прикрытое платком, чернеет тело Приськи. Порой на него падает отблеск из колеблющегося пламени плошки, – кажется, будто платок шевелится, – и быстро ускользает. На лавке у стены безмолвно сидят Кирило и Панько.
– А что тут у вас – благополучно? – войдя в хату, с трубкой в зубах, спросил Грыцько.
– Что ж тут может быть? Мертвая лежит... – ответил Панько, указав на нары.
Грыцько, выпустив изо рта дым, повернулся и посмотрел на умершую.
– Вот Карпо пришел за платком, – сказал Кирило. – Жена его закрыла глаза покойной... так он хочет его взять... Отдать?
– А кто видел, как она закрыла глаза?
– Мы не видели... Он говорит.
– Нельзя. Пока становой не приедет.
– Своего взять нельзя?
– Своего? – буркнул Грыцько, сплюнув. – А откуда мы знаем, что это твое? Может, кто задушил старуху и прикрыл сверху платком.
Карпо вздрогнул. «Вот это так! Еще из-за платка напасть будет», – словно молотком застучало в голове. Грустные предчувствия закрались в его душу.
– Карпо! Карпо!
На пороге хаты стояла Одарка.
– Иди ужинать.
– Нельзя, говорят, платка брать, – сказал Карпо жене.
– Почему? Это ж мой платок, – удивилась Одарка.
– Нельзя – и все! – сердито буркнул Грыцько. – Откуда мы знаем, что он твой?
– Так я ж им закрыла глаза покойной.
– А мы были при этом?
– А почему вас не было? Где вас носило? – начала кипятиться Одарка. – Напасть на человека навести, век ему укоротить – вы мастера, а глаза закрыть умирающему вам трудно!
– Да ты не заносись! – рявкнул Грыцько. – Ты кто тут такая?
– А ты кто? Вот умершая лежит, душа ее по хате носится, а ты над ней стоишь и трубкой кадишь!.. Человек, нечего сказать... – выпалила Одарка.
Грыцько от этого неожиданного отпора растерялся и не знал, что ему ответить.
– Идем, Карпо. Пусть платок здесь останется. Может, он достанется тому, кому и два рубля покойной достались.
Карпо поплелся вслед за женой. Панько и Кирило по-прежнему безмолвно сидели на лавке. Один Грыцько стоял посреди хаты, как остолбеневший.
– Черт бы их взял! – сказал он немного спустя. – Голая, как бубен, а острая, как бритва! Вы же глядите мне, чтобы умершая не сбежала, – пригрозил он сотским и вышел из хаты.
– Ничего, ловко отбрила! – заметил Панько. – Так ему и надо! Разошелся – куда тебе! Староста как-то болел, так Грыцько вместо него был, ну – и не подступись! Видишь, как выкомаривает: гляди только и гляди!
– Сам погляди!.. – угрюмо пробурчал Кирило.
А что Одарка говорит?
Ничего. Еще более опечаленная вернулась она домой, накормила детей, а сама и не притронулась к еде. Карпо тоже не стал ужинать, лег, но ему не спалось... «А что, если Грыцько и на них беду накличет? Разве ему долго? Ни Бога в душе, ни жалости в сердце, и греха не боится. Да еще землю Приськи припомнит», – думал он.
– И надо тебе было ее этим платком закрывать... – сказал Карпо, услышав тяжелый вздох Одарки.
– А что?
– Да так... Пропадет этот платок.
– Пусть пропадет. Я думаю, как позволят хоронить, то нам придется... Скажем Христе, когда она вернется, что их землей мы воспользуемся.
– Когда еще это будет? – грустно сказал Карпо.
Утром они оба поднялись разбитые, и Карпо сразу же ушел в поле. Так они до вечера и не говорили ни о чем...
Прошло три дня, а на четвертый прибегает к ним Кирило.
– Становой разрешил хоронить. Уж и охраны сняли.
– Кто же будет хоронить? – спрашивает Одарка. – Не тот ли, кто поставил охраны?
– Грыцько? – удивился Кирило. – Этот похоронит, – добавил он, покачивая головой.
– А чтоб черти его взяли!
– Да брось! – перебил ее Карпо, вздохнув с облегчением. – Должно быть, нам придется. Старушка, царство ей небесное, к нам была добра... Грех будет, если мы не проводим ее на тот свет. Побеги, Одарка, за женщинами, а я... Вот, может, Кирило и Панько помогут могилу копать.
– Что ж? Можно, – согласился Кирило.
– Вот и хорошо. Пообедаем вместе, – сказал Карпо.
