Она что-то хотела ответить, но отец Николай ее перебил:
— А может, ты бы нас, Наталья, попотчевала?
— Если не поднесете, я и пить не стану, — сказал Довбня.
— Почему же? — спросила она.
— У женщин рука легкая… Легко водка проходит, не застрянет в горле.
— О, у меня рука тяжелая, — сказала попадья, сжала свою руку в кулак и подняла ее вверх.
— Ваша? — насмешливо спросил Довбня. — А ну, покажите?
— Что ж вы там увидите? Разве вы знахарь?
— Знахарь.
Попадья разжала кулак и протянула руку Довбне. Тот бережно взял ее за кончики пальцев и, наклонившись вперед, разглядывал линии на ладони.
— Долго мне жить? — спросила она.
— Сто лет! — крикнул Довбня, потом прижал ее ладонь к своему уху. — Прижмите крепче! — сказал он.
— Вы и в самом деле точно знахарь, — защебетала она. — Что же вы там услышите?
Довбня не ответил. Потом поднял голову, снова взял ее руки и, улыбаясь, смотрел в глаза Наталье Николаевне. Он чувствовал, как пульсирует кровь в ее жилах.
Попадья вдруг весело засмеялась. Поп, подпрыгнув, крикнул:
— Магарыч! Магарыч!
Один Проценко стоял грустный и пристально глядел то на Довбню, то на попадью. Он видел, как загорелись ее глаза, как побелевшее лицо снова медленно покрывалось румянцем.
— Колдун! Колдун! — крикнул поп, бегая по комнате и радуясь, что Довбня развеселил Наталью Николаевну. — За это надо выпить! Ей-Богу!
— Что ж вы там услышали? — допытывалась Наталья Николаевна у Довбни.
— Поднесите! — сказал Довбня, указывая на бутылку.
Попадья схватила чарку и, наполнив ее, поднесла Довбне.
— Капельку! Одну капельку! — и он отстранил чарку.
Попадья отхлебнула с полчарки и поспешно долила. Довбня залпом опорожнил ее.
— Всем, всем наливайте! — крикнул он.
Наталья Николаевна неприязненно взглянула на Довбню.
— И вам, Григорий Николаевич? — перевела она взгляд на Проценко.
— Всем! Всем! — не унимался Довбня.
— Мне немножечко. Я не пью, — сказал Проценко.
— Надо делать так, как велит знахарь, — сказала попадья. Выпитая водка уже давала себя знать — у нее разгорелись щеки, заблестели глаза, шумело в голове.
— Не все то правда… — начал Проценко, беря чарку.
— Или не каждому слуху верь! — перебил его Довбня.
Проценко укоризненно посмотрел на него.
— Да вы в самом деле говорите как знахарь. Даже страшно делается, — откликнулась попадья.
Проценко отхлебнул немного водки, скривился и поставил чарку на стол.
— А мне? — сказал отец Николай.
— И тебе еще? Мало на крестинах выпил? — спросила попадья.
— Всем! Всем! — крикнул Довбня.
Попадья налила чарку отцу Николаю; тот торопливо выпил и поцеловал донышко.
— Правильно! — крикнул Довбня.
— Что же вы услышали? — спросила его попадья.
— А вы хотите знать?
— Конечно, хочу.
— И не рассердитесь, если правду скажу?
— Только правду.
— Ну, слушайте.
Все насторожились.
— Нет, сначала налейте еще по чарке, — сказал Довбня.
У попадьи еще больше разгорелись глаза, под ними еле заметно синели круги. Она схватила бутылку и налила Довбне и мужу. Проценко отказался. Он смотрел, как Довбня неуверенно ходит по комнате; прядь волос у него упала с головы на лоб, но он этого не заметил. Видно, что и его уже начал разбирать хмель.
— Только, чур, не сердиться! — обратился Довбня к попадье.
— Микола! Признавайся! — сказал он затем попу и что-то прошептал ему на ухо.
Отец Николай расхохотался. Проценко сильно встревожился. «Ну, теперь пойдет!» — подумал он, глядя на попадью. Но та игриво и выжидательно смотрела на Довбню.
— Признавайся: давно? — вслух допытывался Довбня.
— Да ну тебя, такое выдумал! Не надо… Давай лучше выпьем, — отмахиваясь, сказал поп.
— Ну, а если давно, то что будет? — спросила попадья.
— Сын будет, — крикнул Довбня.
— Браво! Браво! — Поп захлопал в ладоши и бросился обнимать Довбню.
Наталья Николаевна застенчиво улыбнулась, опустила глаза и искоса взглянула на Проценко; тот мрачно поглядывал на попа и Довбню.
— Нам весело, а тебе грустно, — тихо сказала она и громче добавила, указывая на Довбню: — Смотри, какой он приятный, веселый, разговорчивый, не тебе чета.
Проценко еще больше нахмурился.
— Ты сердишься? — шепнула ему чуть слышно. — А что, если Довбня угадал?
Проценко увидел, как у нее дрожали руки и горели глаза от возбуждения; ему казалось, что она вот-вот бросится ему на шею. Он торопливо отошел от нее и обратился к попу:
— А знаете, что Наталья Николаевна говорит?
— Григорий Петрович! — крикнула попадья, топнув ногой. — Рассержусь! Ей-Богу, рассержусь!
— Наталья Николаевна говорит… — продолжал Проценко.
Попадья, словно кошка, метнулась к нему и обеими руками зажала ему рот.
— Наталья Николаевна говорит… что надо выпить еще по одной, — с трудом выговорил Проценко.
— Правильно! Правильно! — загудел Довбня.
— Можно выпить, — поддержал поп.
— И я! И я! — сказал Проценко и выпил полчарки.
Довбня и поп не заставили себя ждать и осушили по полной.
Всем стало весело. В комнате не умолкал шум, хохот, крик. Поп просил Довбню запеть аллилую, а тот, слоняясь по комнате, жужжал, подражая жуку. Проценко забился в угол, а попадья носилась взад и вперед по комнате, не раз толкала его в бок, хватала за руки.
