– Сидел я, дитятки, у купца в лавке, купец и кричит: «Сыграй, игрец!» Я таки домрушку свою пощипал и ответствую: «Голоден, руки не ходют!» Тут мне и вынесли пряженинки, поел, да заиграл, да петь зачал: «Про сокола и горы – камни подсамарьския…» За эту песню на Москве меня хотели в Разбойной уволочь, да удалой паренек случился – не дал! А было то, старцы мои, в окаянной день, когда изрубали бояре сокола Степана Тимофеевича. – Старик еще выпил и, чтоб развеять грусть, стал щипать струны домры.
– А как его казнили, дедушко?
– Ух, страшно, сынок, казнили! Руки, ноги розняли, все посажали на колья, головушку удалую на пущий кол! Мы таки в ночь подобрались к ней, головушку атамана сдернули с кола, насадили другую, а ту – вечно дорогую народу… Я закопал с молитвой…
Сенька сидел, опустив голову, и оттого ли, что прошел далекую и страшную дорогу, заплакал.
– Будет еще панихида по атамане! – крикнул он и стукнул о стол кулаком.
Свечи подпрыгнули, погасли. Наум в жаратке выдул огня, зажег свечи.
– Будет, дитятко! – сказал дед-домрачей. – И вот я иду на Дон-реку поклониться местам, кои дали такую удалую головушку… Пойду, буду песни про атамана играть…
– А нынче нам сыграй! – приказал старик Наум.
– Пожду… Отец-чернец ладит плясать.
– Выпьем за память о Степане Тимофеевиче! – предложил Сенька.
– Выпьем!
Выпив, старик начал перебирать струны все чаще и чаще, играя плясовую. Чернец скинул манатью. Тощий, на длинных ногах, в изорванной рясе, гнусаво припевая, заходил по избе:
– Худо идет! Выпить надо-о…
– Пей да уймись! – крикнул Наум. – Пущай споет дед-мирянин!
– Эх, ну! Как у водки не разинешь глотки?
Чернец выпил и сел. Домрачей спросил Сеньку:
– Видно, и ты знавал батюшку-атаманушку?
– Знал… служил ему. По его веленью ходил на Украину голову терять, да, вишь, живой вернулся, а его уж нет!
– Думаешь еще беду народную на плечи сдынуть?
– Думаю – не отступлюсь от правды атамановой!
– Не отступайся, дитятко! И мало мы с тобой успеем, а все же иной нас и добром помянет… Ну, чуй! Спою про дело таких, как мы с тобой.
Старик настроил домру и негромко, хрипловатым голосом запел:
– Эй, налейте-ка игрецу для веселья! – крикнул старик, приостановив игру.
Сенька встал и налил всем водки.
Це-це-це… – звенела домра.
Монах захмелел, сидел, опустив голову, и вдруг запел:
– Стой, отец-чернец! Служи потом, дай пареньку о судьбине сыграю…
Домра опять зазвучала, старик запел:
Монах вдруг заговорил, пьяно мотая головой:
– Царь, а што он указует? Дурак! «Вдовам да попам не давать благословения в мирских домах жить и службы служить!»
– Молчи, отец-чернец, дай хозяина тешить…
– Тешь, а у меня свое болит!
Домрачей, подыгрывая, запел:
