Товарищ воеводы Каркадинов, в голубом кафтане, в синем высоком колпаке, с виду веселый и беспечный человек, спросил Одоевского:
– Пошто, Яков Никитич, указал переделывать рели? На таких больше повесить можно.
Одоевский молча косился на площадных подьячих с длинными лебяжьими перьями за ухом, они примащивались к концам стола на обрубки, шепотом переругивались.
– Для пытошных дел готовьте бумагу! – строго сказал подьячим воевода, тем же строгим голосом ответил Каркадинову: – Затем, князь, переделать рели, что буква твердо схожа на недоделанный крест. На кресте Господь был распят, а мы нынче чиним казнь государевым супостатам – иной возмнит несказуемые словесы.
Не доходя места казни, остался большой харчевой шалаш, в него приводили пойманных разинцев. Кругом шалаша стрельцы в голубых кафтанах, Петра Лопухина приказу, с отточенными бердышами на плече. Стрельцы ждали, кого воевода велит дать на пытку. Тут же плакали бабы, жалея мужей. Толпились горожане, астраханцы и посадские. В толпе и Сенька стоял, но близко в сторону стола дыбы не выдвигался. Он помнил хорошо, что князь Яков Одоевский, давний начальник Разбойного приказу в Константиновской башне в Москве, сказал ему: «Гуляй, стрелец! Завтра приказ на запор!» И Сенька загулял, да так, что если б Одоевский хоть мало знал о нем, то приказал бы искать и взять. «Глаз у него сонной, да памятливой». Стрельцы, так как шум голосов и причитание баб мешали им слушать приказ воеводы, задумали гнать народ.
– Чего глядеть? Попадете на пытку – все увидите! Эй, уходите!
– Уходите да волоките прочь женок!
Одоевский желтой рукой призывно помахал стрелецкому сотнику. Тот, поклонясь, подошел.
– Семен, скажи дуракам стрельцам, чтоб народ опять не гнали, – все должны казни видеть.
– Слышу, князь Яков!
Сотник отошел к стрельцам, прогнанный народ опять окружил Пожар и шалаш с разинцами. Каркадинов снова спросил Одоевского:
– Может статься, князь Яков Никитич, стрельцы дело делают – гонят народ? На пытке, я чай, будут кричать слова хульные на великого государя.
– Всяк, кто идет в могилу, может сказать хулу на Бога и государя… Он тут же мукой и концом жизни ответствует за свою хулу!
– А все же хула есть хула! Пошто давать ее слушать черни?
На лице Одоевского показалась скука, он провел по лицу ладонью, и лицо стало другое. Не ответив товарищу воеводе, повышая голос, спросил:
– Здесь ли голова московских стрельцов Андрей Дохтуров?!
– Тут, воевода князь Яков.
К пытошному столу шагнул высокий светло-русый голова в алом кафтане, поклонился, не снимая стрелецкой шапки.
– За теми, кого не прислал боярин Иван Богданович Милославский, ходили?
– Ходил я, воевода князь Яков, к Ивану Богданычу боярину брать остальных у него воров – Федьку, поповского сына, с женкой и иных.
– Что молвил боярин?
– Иван Богданыч сказал: «По росписи-де подьячих и иных людей сказкам воеводе Якову Никитичу Одоевскому с товарыщи в Приказную палату пошлю завтра». Про попа Здвиженского сказал: «Сидит-де на Митрополье дворе». А который астраханского митрополита привел и с роскату пихнул, астраханского стрельца Ивашки и Митьки митрополичья человека, не сказал: «Тех-де людей у меня нет».
– Поди, Андрей! Не спешит боярин! Мы пождем, время есть, и спрос наш к нему милостивой… Не ровен час, сам государь позовет в малую тронную да допросит своими дьяками. Оттуда, гляди, и на Житный двор[404] недалеко, – сказал Одоевский громко.
Заговорил Каркадинов:
– Иван Богданыч не опасаетца гнева государева! Другой Иван есть на Москве[405], у государя дядьчить за него будет.
– Божией волей государыни Марии Ильиничны не стало. Нынче Милославских честь вполу, у государя новая родня в чести, – ответил Одоевский и дал приказ: – Стрельцы, ведите Корнилку Семенова!
Приказание воеводы быстро исполнили – из шалаша выпустили высокого русобородого человека лет под сорок, с узким загорелым лицом, с родимым пятном у правого глаза. Человек встал перед столом со связанными за спиной руками, без рубахи, в одних посконных толстых портках, волосатый, с кудрями.
– Развяжите ему руки!
Руки подведенному к столу развязали. Каркадинов проговорил громко, не обращаясь ни к кому:
– Я бы лихим у пытки и допроса рук велеть распутывать не указал!
– Не бойсь, князь! На пароме лошадь не лягнет, – ответил Одоевский.
Второй товарищ Одоевского, Пушечников, кидая на стол снятую бархатную шапку, смеясь, сказал:
– Правду молвил, князь Яков!
Приведенного на пытку Одоевский тихо спросил:
– Кто, из каких ты, где гулял?
– Московский стрелец! Имя Кормушка, прозвище Семенов. С Москвы я сбег в Астрахань, служил конным стрельцом. Сшел в Царицын в гулящие люди, а к нам Разин Стенька пришел. С ним я пошел на стругу вверх.
– Весело шли?
– Весело было, боярин! Песни играли, вино пили…
– И города палили?
– Тогда ничего не жгли. Зимовал в Синбирском, по весне нанялся на государев насад в работу, сплыл в Царицын, а там Разин, и я пристал к нему. Пошли под Астрахань, город взяли.
– Взяли и воеводу кончили?
– Кончили, воевода князь! И тут я женился на Груньке, она шла за меня волею, поп венчал.
