Обширный двор – на версту с юго-востока поближе Земляного вала и от Яузы подале большого кабака, который, в отличие от кружечных, звался Старый кабак. За Облепихиным двором, в сторону Земляного вала – лесок, а в леску хатка Облепихиной сестры, колдовки Фимки. Оттого с той стороны было много тропок и пролазов сквозь старый тын – там многие стрельцы ночью и ходить боялись: «А ну как, по слову Облепихи, Фимка-баальница обернет волком». Облепиха – старуха рослая, седые космы зимой и летом прятала под старый грязный плат, а на сарафане у ней было нашито цветных тряпок, коим числа не было, – Облепиха цветные тряпки подбирала везде, где можно было, когда же ее сарафан запестрел сплошь, она лоскутья нашивала и на кафтан сермяжный.
На дворе Облепихи много изб и избушек, иные почти вровень с землей, а нищие жили в тех избах охотнее, чем в высоких. Изредка к Облепихе заезжал объезжий с приказчиками решеточными Земского двора и со стрельцами, все конно и оружно. Объезжий, морща синий нос на багровом лице, нюхал воздух большой избы, где жила в прирубе сама Облепиха, кричал и ногой топал:
– Эй, Катька! Облепиха чертова, не прикрываешь ли кого лихих?!
Облепиха выходила в своем пестром наряде, кланялась земно, как царю:
– Нищий двор, дядюшко, нищий… божьих людей пригреваю, за душу мою грешную они Бога молют. Для спасенья души живу и людей спасенных держу!
– Надо бы этих спасенных твоих сынов собачьих перетряхнуть с сумами, кошелями. А ну! Попадало бы из них хищенное на торгах!
Облепиха, сколь можно скоро, брела в свой прируб, приносила медную ендову с водкой, деревянную малую чашку, холку говяжью, пряженную с чесноком, рушник ряднины белой, кланялась:
– Откушай, родной! Себе держу, не для торгу… Божьих людей пошто те забижать? Имутся богатеи лихи да татливы, с тех и бери, грабай – твоя власть!
Объезжий пил, крякал громко. Переведя дух, говорил сипло:
– Извоняла избу худче свиного стойла, вонью, того гляди, с ног собьет!
– Худой дух – человек протух! Для че такое? А стар, убог, руки не владеют паршу оскрести…
– Ну, сатана тебя прободи! Лихих людей примать бойся.
– Место мое божье – разбойнику с нами тесно и боязно!
Грузного объезжего стрельцы втаскивали на лошадь, и дозор уезжал.
Облепиха крестилась на черный образ большого угла:
– Пронесло глас грозный, зрак подзорный…
Поздно ночью иногда, оглядываясь по углам и подлавочью, в избу залезали гулящие люди, как слепцы, не широко, а один за одним прячась, спрашивали негромко:
– Можно, бабка Катеринка?
– Должно, да не лапотному… сыну боярскому.
Садились за тот же большой стол среди избы, за которым угощался объезжий, и на ту же старую скамью.
– Невидаль, корову доила… боярской сын? Да мы сплошь князья Шемяки! – И сыпали на стол серебряные копейки.
– Давай хмельного!
– Не место вам, удалы головы, тут! Подьте к тыну, в крайнюю избу, там дадут чего жаждете… К тыну и к Фимке ближе.
– По первой ту разопьем! Другую пить зачнем, где укажешь.
Облепиха давала лихим пить по первой, по второй, а за третьей не шла, говорила:
– Имя у кого из вас есте?
– Зовут зовуткой – у надолбы будкой!
– Тебе пошто?
– По имени буду звать, по изотчеству величать.
– Много гуляли, где родились, потеряли… – шутил атаман. – Сказывали мне, што мимо избы черт попа нес… деньги у родителя забрал, меня же водой облил да Фомой звал.
– Ну, вот и ладно, Фомушка! А у меня сестрица Фимушка, хорошо слывет и недально живет! Скрозь тын пролезете, и под ножки – дорожка!
– Слышь, бабка!
– Чую…
– Хищеное укроешь?
– Место чисто мое… Из веков божьим людям приют да уговор, чтоб хищением не промышляли, кой попадется с таким делом, у меня ему нет места, – иди к Фимке!
– Вот несговорная! Должно, к Фимушке и идти нам?
– К ей самой! Да скажите, от меня пришли… Не впервой чую вас – глазами тупа, по духу гадаю.
– Ай кровь на нас почуяла?
– Подьте! Знаю, от кого и чем смородит.
Иногда, подвыпив, лихие упрямились. Тогда, понизив голос до шепота, спрашивала: «Вы младени? Ай молочшие?» – «Женить пора – молочшие!» – «Так вот, женишки! Чуйте, сват в гости будет – объезжий с решеточными головами… То не лгу вам – знаю доподлинно…» Лихие тревожно и быстро вскакивали с криком: «Гайда, ребята, к Фимке!..» – и исчезали.
Облепиха по уходе опасных гостей сгребала в карман серебряные деньги, она знала всегда, что лихие за питье и тепло платят лучше других, что не только себя, а и расход на объезжего оплатят… Она сдирала с головы свой теплый плат, ее лицо с припухшими веками узеньких глаз делалось довольным, блаженным. Запустив крючковатые пальцы с черными ногтями в седые космы, скребла их и ворошила с ворчанием: «Нешто к дождю вы расходились, кровопивцы кусачие?»
