В первое время при поездках на фронт охрану Верховного составляли пятьдесят самокатчиков 1-го батальона 9-го Гемпширского полка, но ревнивый французский генерал Жанен заявил, что исключительно британский эскорт подрывает престиж его страны, и настоял на присутствии в охране адмирала французов.
Адмирал согласился. Все равно поездки на фронт заканчивались банкетами.
Много страсти, много речей. «Долой большевиков! Остановим красного зверя!»
Никто в эти речи уже не вдумывался. Свои помалкивали, чехи косились, французы подшучивали, англичане безмолвствовали. К сдержанности Верховного, как и к его бурным вспышкам, относились с пониманием. Сдержанность была связана с половецкими корнями адмирала, с его густой степной кровью. Но постоянное нервное напряжение (так же, как скрываемая страсть к кокаину) требовало разрядки. Когда омский художник Мамонов написал портрет Верховного правителя в наполеоновской треуголке и с безумными наркотическими глазами, Александр Васильевич в бешенстве сам кортиком (двумя ударами вниз — по диагонали) располосовал выставленный портрет. Очень уж большевицкий. Не может быть у потомка половцев таких глаз.
На Плющихе Анна Васильевна смотрелась смиренно.
Конечно, она знает, она даже прекрасно понимает, что в жизни всякое случается, исчезают, вновь появляются люди, вот еще один всплыл, высветился, возник из прошлого, при этом (удивительно) не лагерного.
С чего начать, о чем спросить, чтобы не навредить себе и этому человеку?
Анна Васильевна помнила Деда в форме. Помнила его и в штатском. В прекрасном, по фигуре пошитом костюме. Сама в том далеком, действительно уже недостоверном (по многим причинам) омском прошлом при первом знакомстве показала Деду любимое кольцо (подарок Верховного) — с александритом.
Конечно, оценил, и она от удовольствия покраснела.
Призналась: «Я люблю рисовать». Попросила: «Дайте блокнот».
Будто доказывая что-то, набросала силуэт Деда — легкие, почти летящие линии.
«Как виньетки Володи Эттеля», — уважительно заметил Дед, но такое сравнение Анне Васильевне откровенно не понравилось. «Этот ваш Эттель — просто переваренная спаржа».
Не стал спрашивать, почему.
Анна Васильевна не стеснялась в характеристиках.
«Знаете, — это о премьере, — Виктор Николаевич — просто тюфяк».
«Знаете, — это о генерале Сахарове, — Константину Вячеславовичу явно не хватает воспитания».
А вот об адмирале, об Александре Васильевиче говорила редко, считала, жизнь такого человека — не тема для болтовни. Саму себя при этом подносила (друзьям) как главное обретение адмирала, потом уж — Россия.
Ну и ладно, пусть будет так.
Все равно болтали по ресторанам.
Любовались заезжим гостем поэтом-футуристом Бурлюком.
«Весенним соком упоенный, прозрачной встреченный фатой, я ныне осязаю звоны, спеленутые высотой…»
Здоров как бык. Одинокий горящий глаз.
При животе — монокль. Много крику и жару.
«Сюфокэ» (задыхаемся от перегара). Но душевно здоровым людям с поэтами всегда трудно.
В омские дни Анна Васильевна любила темные волосы.
Снимала удобную комнату в частном домике на Надеждинской.
Писала уверенные стихи, играла на пианино, с таким же увлечением отдавалась живописи. В театре слушала «Анну Каренину», «Царя Федора Иоанновича». Ревниво (в саду «Аквариума») присматривалась к пышной красавице Марии Александровне Каринской (знала, та нравится Верховному) — романсы и цыганские песни. Конечно, кино. Конечно, Вера Холодная и красавица Барабанова. «Кровавый вихрь, или Безумие ревности». «Последнее танго». В уютном ресторане «Летучая мышь», расположенном на первом этаже Военного собрания, слушала местных литераторов. Верховный к этому увлечению относился сдержанней. Подозревал в чем-то. «Блок и Горький, наверное, интересные писатели, но по взятии Петербурга повесим обоих».
Милая Химера — так прозвала адмирала Колчака Анна Васильевна.
Почему химера? Из-за его резких скул? Впрочем, какая разница. Увлекаясь, жаловалась на неверных адмиралу людей. Дед, конечно, кивал: ваша правда, Анна Васильевна, неверные — они опасны. Только вот не надо (щурился понимающе) о поручике Щелкуне.
У Деда были свои источники информации.
Тот же поручик Щелкун. Что особенного? Ну, красная фуражка, золотые погоны. Поручик — он и есть поручик. Правда, шептались о некоторых его личных специфических подвигах. В конце концов, как жить, не имея волнующих воспоминаний?
Да, за окнами — Омск. Впереди — поход на Москву.
Никто не думал тогда, в голову не могло прийти, что одних ждет не Москва, а огромная Поднебесная, а других — заснеженная река Ушаковка.
У Анны Васильевны вообще все вышло иначе.
Тридцать лет тюрем, этапов, лагерей.
Советских тюрем и лагерей.
Уточнение существенное.
Сам Дед в своей жизни знал всего лишь одну тюрьму — пекинскую, которая стояла на пустыре за воротами Сюаньу. Конечно, не сам туда попал, навещал бывшего сослуживца — Николая Николаевича Сироту, полковника, впавшего в отчаяние.
Как с фамилией Сирота не угодить в застенок?
Утешал полковника: все же пекинская тюрьма не худшее место.
