Нижняя часть статьи не просто оторвалась, а словно отломилась по сгибу пересохшего темного листка. Я безнадежно пролистал брошюру, из которой он выпал, потом другую, третью. Мелькали перед глазами отлич- но пролежавшие двадцать и тридцать лет белые глянцевитые страницы с четким шрифтом, какие-то цифры, диаграммы по годам и пятилеткам. Словно мелькнувшее видение времен, когда проклятый вопрос был наконец успешно изгнан. И, казалось, навсегда.
С тех пор прошло десять лет. В 1994-м умер и сам мой друг. Умер после гибели основанного им научно-производственного кооператива, от которого остались только безнадежные долги, после двух лет безработи- цы, нищеты, угроз бандитской группировки, перехватившей долговые обя- зательства. Умер в 48 лет от второго инфаркта, обратившись перед этим от безысходности и отчаяния к Богу, как это происходит теперь со мно- гими. Некрещеный в детстве своими партийными родителями, он крестился незадолго до смерти, приняв протестантство. По моему атеистическому разумению, собрания этой общины оказывали на него умиротворяющее пси- хотерапевтическое воздействие. Он умер легко и спокойно. Мы дружили почти сорок лет.
Пропал тот газетный лоскут, теперь я жалею, что не выпросил его себе, однако горестное недоумение и оборванные на полуслове надежды безымянного автора из 1915 года не выходят у меня из памяти. Так от- чего же сегодня "главный российский вопрос" мучает нас с остротой не- бывалой? П о ч е м у м ы н е р в н и ч а е м?
Может быть, действительно, российское общество, во всяком случае образованная часть, просто страдает некоей врожденной мнительностью и нервозностью? Да нет, если говорить о 1915-м годе, какая уж тут мни- тельность? Точное предчувствие. Ждали катастрофу, и она разразилась.
Но, в таком случае, нельзя ли надеяться, что сегодняшние страхи российской интеллигенции (и радость наших недоброжелателей, и печаль сочувствующих, вроде Кьезы) преувеличены? Вот, в 1915-м году, хоть и боялись, хоть в самом деле тогдашнее общество вскоре было сметено, однако потом Россия, пусть в ином обличье, пусть ценой невероятных и неоправданных жертв, снова поднялась, выиграла величайшую войну, пер- вой вышла в Космос. И вообще, сколько раз в своей истории переживала Россия периоды упадка, разрухи, была близка к гибели, но постепенно опять собиралась и вставала перед миром обновленная, в еще большем могуществе.
Так, может быть, и сейчас мы просто пересекаем очередную черную полосу, и все происходящее - трагедия одного, самое большее, двух по- колений, но никак не конец света в отдельно взятой стране? Тем более, что, как бы ни бесились самые очумелые из национал-патриотов, боль- шинство наших сограждан вовсе не жаждет обязательного восстановления имперского величия и охотно согласилось бы на то, чтобы Россия возро- дилась не сверхдержавой, а пусть скромной, но спокойной и процветаю- щей страной. Хотя бы такой, как Испания, в прошлом мировая сверхдер- жава номер один, а ныне - вполне заурядное и вполне благополучное го- сударство. Неужели нам и такого не суждено?
Что ж, попробуем задать себе еще один вопрос: п о х о ж л и тот страх перед будущим, который мы испытываем сегодня, на пороге ХХI ве- ка, на давний страх времен Первой Мировой? И мы сразу почувствуем: нынешний страх - иной, природа его - иная. В 1915-м году боялись на- двигающейся катастрофы, это был как бы страх молодого, полного жиз- ненных сил человека перед угрозой убийства. Сейчас мы испытываем страх, подобный страху больного старика, осознавшего смертельный ха- рактер своей болезни. По сути, даже не страх, а чувство обреченности.
Что случилось, ведь каких-нибудь 20 лет назад, несмотря на все пе- режитые нами в ХХ веке трагедии и неисчислимые потери, несмотря на угрозу ядерной войны, несмотря на удушающую атмосферу застоя, интел- лигенция не мучалась предчувствиями "в духе старых мадьярских поэ- тов", не думала о погибели своей страны? Да, конечно, сейчас рухнула прежняя налаженная жизнь, распалась империя, кругом нищета и челове- ческие трагедии. Но неужели весь народ вот так, за два десятилетия, исторически мгновенно, с о с т а р и л с я? Эдакой быстроты, ка- жется, не допускает и Лев Гумилев с его пресловутыми "пассионарными циклами".
И здесь мы начнем возвращаться к главной теме нашей книги. Разру- шив почти всю свою науку, изгнав, уничтожив морально и выморив физи- чески значительную часть своей интеллигенции, Россия потеряла способ- ность к самостоятельному научно-техническому прогрессу. Она прекрати- ла движение курсом гуманной пули - к технологическому могуществу и, в конечном счете, к технологическому бессмертию. И случилось это в са- мый неудачный момент нашей исторической судьбы, какой только можно представить. В момент, когда в самом деле началось стремительное и необратимое биологическое старение народа.
