Еврейский русскоязычный писатель, видный деятель сионистского движения. Близкий друг Корнея Чуковского.
Поезд из Парижа в Бордо — «экспресс» — ползет довольно медленно; сыро, мрачно, неуютно, окна исцарапаны брызгами косого дождя, от всех пассажиров пахнет мокрыми зонтиками. Не хочется снять пальто, так и сидишь, морщась на весь мир. Состав пассажиров обычный: дама, которая вяжет трико для солдат, две девицы в трауре и пожилой бельгиец с дочерью. Он рассказывает свою историю, тоже обычную: содержал гостиницу в Брюсселе, оттуда бежал в Антверпен, оттуда в Дюнкирхен, теперь едет в Бордо; у него — так он говорит — есть кое-какие соображения, и, если я верно понял, он собирается основать теперь в Бордо пансион для бельгийцев. Предприимчивый народ, неугомонный народ, молодец народ… Потом тема меняется — он начинает рассказывать ужасы. Надо отдать справедливость: он рассказывает ужасы и про немцев, и про бельгийцев — очевидно, и те и другие с большой примесью мифологии. Немцы вешают бельгийских велосипедистов за волосы и подпаливают им ноги, бельгийские женщины в Н. топили сало и лили его в кипящем виде на головы немецким солдатам, и так далее.
Станция. Кто-то выглядывает в окно и говорит:
— Смотрите, voila` des Boches. [1]
Мы все жмемся к окну и смотрим на пленных. Их около 40, все раненые, но, очевидно, уже выписанные из госпиталя. Держатся довольно бодро, но на публику не смотрят. Если бы не перевязки, они были бы очень похожи на группу арестантских рот, какие у нас в провинции иногда починяют мостовую: и сероватое платье такого покроя, и, в особенности, бесцветная фуражка без козырька. Лица у большинства мужицкие, но есть несколько человек в пенсне, интеллигентского вида. Большую часть их усаживают в специальный товарный вагон, а для других — вероятно, послабее — отводят несколько купе в третьем классе, и туда же садятся два французских солдата с привинченными штыками и чин вроде сержанта с красным крестом на рукаве — должно быть, фельдшер. Майор, заведующий посадкой, входит в наше купе, и мы трогаемся.
Военного врача здесь называют просто «майором». Раненые пишут домой: «Мне было очень больно, но майоры говорят, что я скоро поправлюсь». Наш майор сообщает, что эта партия ранена еще во время сражения на Марне. Теперь их эвакуируют на юг, его тоже переводят заведовать большим госпиталем на юге. В его лице есть что-то для меня знакомое, и он тоже смотрит на меня, морща лоб для укрепления памяти. Наконец, мы решаемся и говорим друг другу:
— Вы?
Много лет тому назад мы познакомились в Монпелье, жили в одном пансионе, делали вместе экскурсии в Сетт и в Ним, он был тогда на последнем курсе и при мне женился на русской. И мы разговариваем о счастливом времени, которое было когда-то, давным-давно, в незапамятной древности, когда люди не воевали.
Пуатье. Он выскакивает посмотреть своих раненых. Я выхожу размять ноги. Он подымается на подножки, заглядывает в окна и спрашивает, все ли в порядке, потом влезает в товарный вагон и отдает там какие-то распоряжения. Когда он выходит, я прошу:
— Милый человек, позвольте мне поговорить с вашими немцами.
— Пожалуйста — отвечает он, — только придется при мне, вы ничего не имеете против? Кроме того, говорите с ними по-французски, и если будут спрашивать военные новости, отвечайте неопределенными фразами.
— Разве они говорят по-французски?
— Некоторые говорят, а остальные, право, не интересны. Один даже недурно говорит, с ним я вас и познакомлю. Чуть на тот свет не отправился, штыковая рана в животе, насилу отходили.
Мы садимся в вагон третьего класса. Отделение состоит из трех поперечных купе: в каждом купе двери с обеих сторон прямо наружу, сообщения между купе нет, но перегородки невысокие, только аршина на полтора выше сиденья. Два солдата, сидя в разных купе, могут озирать всю свою паству. В крайнем сидит фельдшер и два немца — сюда мы и входим. Один из немцев занимает половину скамьи, вытянув раненую ногу с огромной забинтованной ступней; его глаза закрыты и, когда мы входим, зажмуриваются еще плотнее. Другой беседует с фельдшером, бинтов на нем нет, он в роговых очках, худой, долговязый, лет 35-ти, чуть-чуть рыжеватый, с маленькой редкой, прилично подстриженной бородкой. Снять бы с него эту арестантскую шапку, и невольно скажешь: «Гутен таг, херр доктор!»
Он, оказывается, и действительно доктор философии. В свое время, по близорукости был освобожден от военной службы и теперь пошел добровольцем. Он отвечает очень охотно, приветливо, даже немного улыбается. Говорит по-французски точно, только ужасно осторожно, словно несет на ладони очень полный стакан воды и боится расплескать. Акцент — самый саксонский — «ба» вместо «па» и «душур» вместо «тужур». Пленные из других купе поднимают головы и заглядывают через нашу перегородку, но оба солдата в унисон кричат на них: «hepp!», и головы скрываются.
