– Но разве я перед этим стучала в бубен, ела сердца всех домашних животных? И где двенадцать женщин, поющих вардлок?[5]
– Здесь не надо бубна и вардлока. – Харальд многозначительно огляделся. – Здесь иной мир так близок, что в него совсем несложно заглянуть. Мы ведь находимся с тобой в мире мертвых.
Оба они невольно посмотрели на идол Фрейра, и обоим одинаково показалось, что он прекрасно их видит и ясно слышит их беседу, как всякий живой свидетель.
– Если это так легко, посмотри сам.
– Мужчинам это не дано и не к лицу. Кроме Одина.
– Подожди. – Гуннхильд вдруг махнула рукой, чтобы он помолчал, и наморщила лоб.
Какая-то смутная мысль вертелась около сознания… не ее мысль, будто бы пришедшая со стороны… образ… имя…
– Его зовут… звали… будут звать… в общем, его имя Свейн, – наконец сказала она. – Но не спрашивай меня, кто это, я не знаю!
Здесь это было как во сне: разговаривая с Харальдом, Гуннхильд не чувствовала прежней тревоги, досады, ни со своей, ни с его стороны. Будто все эти дурные чувства не посмели войти сюда, в дом божества, и остались снаружи, на холоде. Здесь, внутри кургана, было, как ей теперь казалось, довольно тепло – она даже сбросила кафтан и сидела, лишь прикрыв ноги меховым одеялом. Непривычная обстановка оказывала на нее странное действие: и будоражила, и убаюкивала.
Но более всего ее волновало присутствие Харальда: все существо ее заполняла радость от того, что они наконец начали разговаривать между собой по-человечески. Даже жаль было тратить время на сон, но завтра, сколько она знала по опыту, ей предстоит немало трудов.
Харальд тоже сел на лежанку, у нее в ногах, и ей было приятно, что он так близко.
– Долго мы здесь пробудем? – спросила она. – Неужели три дня, как полагается?
– А тебе страшно? – усмехнулся Харальд, сам в это не веря.
– Понимаешь, – со значительным видом начала Гуннхильд, – за три дня у человека неизбежно возникнут некие потребности, отправлять которые в доме бога как-то нехорошо! А выйти отсюда нельзя. Богиня Сунна не бегает туда-сюда из Хель по нужде.
– Поэтому мы пробудем здесь только до утра, – кивнул Харальд. – А утром явится мой доблестный брат, – при этой мысли он вдруг помрачнел, – убьет меня и освободит тебя, дабы ты подарила весну земному миру.
– А зачем понадобилось уносить меня ночью из постели? Неужели нельзя было объяснить? Я бы все поняла.
– Где же это видано, чтобы Зимний Турс предупреждал Сунну о похищении? – Харальд выразительно приподнял бровь. – Может, еще скажешь, он должен был попросить ее согласия?
– А почему бы и нет, ведь она согласилась бы!
– Вот как? – оживленно переспросил Харальд, который отнес это к себе. – Согласилась бы?
Переменив положение, он опустил руку, чтобы опереться о лежанку, и его ладонь будто случайно попала между вытянутых ног Гуннхильд.
– Ну, конечно! – Ей нравилось прикосновение его руки, и она сделала вид, будто ничего не заметила. Он тоже. – Ведь земля должна отдохнуть от летних трудов, должна спать какое-то время, как человек бодрствует днем и спит ночью. Зима – ночь земли. А богиня в мире Хель – как зерно в земле, которое должно пролежать здесь какое-то время, набраться сил, напитаться соками, чтобы потом уже прорасти и выйти на свет ростком, стать цветком…
Харальд едва вникал в смысл ее слов – она сама казалась каким-то волшебным цветком, искрой божественного огня в подземелье, согревающим землю изнутри. Кто она сейчас – смертная или богиня? Или то и другое сразу? Ведь люди королевского рода всегда несут в себе частицу божественного духа – не зря же они прямые потомки богов. И в Гуннхильд эта связь с богиней проявлялась ярче, чем в ком-либо, кого он знал. Сейчас Харальд удивлялся, почему не замечал этого раньше. Что за тролль ему запорошил глаза, вынуждая видеть в ней какую-то ведьму, заставлял бояться ее красоты? Ее красота – божественный дар, который надо принимать с благодарностью. Благоговением… Восхищением…
Он смотрел нее, а она на него, будто ждала чего-то. У него не шло из головы то, что она сказала ему – вернее, что богиня сказала ее устами. Теперь он знал об этом, а сама Гуннхильд – нет. Он знал, что ее брак с Кнутом будет недолгим – но насколько недолгим? Несколько лет? Несколько месяцев? Дней? Может, лучше ей вообще не выходить за него, остаться в девушках, найти со временем другого супруга, которому суждена более долгая жизнь? Ведь богиня не сказала, что будет с самой Гуннхильд!
– О чем ты задумался? – окликнула Гуннхильд, видя его изменившееся лицо. – До утра еще далеко. – Она взглянула наверх, пытаясь увидеть небо сквозь оконца в земляной кровле. – Расскажи мне, как у вас отмечают День Госпожи. Что еще мне предстоит делать?
– Ты сама все поймешь. Ничего особенного.
– Вы забыли мои башмаки. Так что светлому Фрейру завтра придется нести меня до дома на руках.
– Ничего страшного. – Опустив глаза, он стал слегка поглаживать ее ногу. – Я сам готов… нести тебя хоть отсюда и до Эбергорда…
