– А ты сам подумай! – предложил Гуров и начал перечислять: – У тебя работы будет невпроворот. Петр в отставку уйдет, будет с внуками возиться.
– Так они у него уже большие, чего с ними возиться? – удивился Крячко.
– Ну, еще какое-нибудь дело найдет. Может, будет мемуары писать.
– Петр? Мемур… Мемуары? – совсем обалдел Стаc. – Это ты хватил!
– А что? Найдет какого-нибудь журналюгу, и тот все запишет как надо. Или Петру рассказать нечего? Да по этим мемуарам сериал можно будет снять длиной в год и даже больше, – заявил Гуров.
– Ну ты чего делать будешь?
– Сначала к родителям съезжу… – начал Лев Иванович.
– Давай за них! Чтобы были здоровы и счастливы! – предложил Стаc.
– Мы за это уже пили, – напомнил не менее его захмелевший Гуров.
– То было за жен! – поправил приятеля Крячко.
– А! Точно! Давай! – согласился Лев Иванович.
– Так чего делать будешь? – стал снова допытываться Стаc.
– Не знаю, я без работы не могу, а работы-то и не будет! – вздохнул Гуров. – Давай за то, чтобы я не у дел не остался!
– Да тебя с руками… – начал было Крячко.
– А я руками не хочу! – пьяно запротестовал Лев Иванович. – Я служить хочу! Но не смогу уже! Скажи, Стаc, почему жизнь такая беспощадная? – почти со слезой спросил он.
– Это просто жизнь, Лева! Давай за нее!
Вот за таким, казалось бы, бессмысленным и пьяным разговором они уговорили и вторую бутылку, а от третьей, припрятанной Стасом, Гуров отказался. Крячко проводил друга до такси, возле которого они распрощались так, словно на войну уходили, причем на разные фронты, даже обнялись, и Лев Иванович уехал. Водитель, очень недовольный тем, что ему попался пьяный клиент, который, чего доброго, мог и машину испачкать, страшно удивился, увидев в зеркале заднего вида совершенно трезвый взгляд Гурова. Лев Иванович был вообще на выпивку крепок, а уж сейчас, когда он был на нервах, она его вовсе не брала, он ехал и думал, сумел он, если не достучаться до Крячко, то хотя бы посеять в его душе сомнение. А вот не менее трезвый Стаc, которого было тоже не так легко свалить с ног, вернувшись домой, всерьез призадумался, а так ли уж верно его решение. И ведь оба, зная друг друга много лет, прекрасно понимали, что ни тот, ни другой пьяным не был. Оба притворялись и дурачили друг друга, но вести по трезвой такой разговор им было бы гораздо сложнее. А вот этот затеянный Гуровым вечер воспоминаний-размышлений мог и должен был напомнить Стасу о связывавшей их троих и выдержавшей все испытания многолетней службе-дружбе, о том, что старый друг – лучше новых двух, о том, что «без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много», и ни за какие деньги этого не купишь, хотя продать, точнее, продаться, можно. Но вот услышал его Стаc или нет, и что он решит, Лев Иванович мог только предполагать, потому что решающее слово оставалось за Крячко.
Увидев мужа, распространявшего вокруг себя стойкий алкогольный запах, Мария обомлела:
– Это еще что за явление? Лева! Как ты мог? При твоей поджелудочной?
– Маша, не ругайся. Я был у Стаса, – сказал Гуров и на вопрошающий взгляд жены развел руками. – Не знаю, хочу надеяться, что он одумается, а уж что получится? Кстати, его жена вовсю составляет меню нашего предстоящего юбилея свадьбы и слышать ничего не хочет ни о ресторанах, ни о кафе. Сказала, что отмечать его мы будем только у них на даче.
– Ты об этом помнишь? – ошеломленно воскликнула Мария. – Ты, который даже о собственном дне рождения вспоминаешь только тогда, когда я тебе его в ежедневник сама запишу? Нет, ни за что не поверю. Скажи честно, Стаc напомнил?
– И куда же мне от вас, таких умных, деваться? – вздохнул Лев Иванович.
Он прошел в спальню, переоделся и лег – ужинать не хотелось, хотя из принесенной им нарезки и наспех собранной Стасом закуски они почти ничего не тронули. Мария, понимая, что спать ей предстоит в зале, забрала из шкафа постельное белье и заранее отнесла его на диван, чтобы потом не будить мужа. Она прекрасно, еще лучше, чем сам Гуров, понимала, насколько они со Стасом нужны друг другу, как неразрывна эта многолетняя дружба, и теперь сильно переживала и за мужа, которому без Крячко, этой его третьей руки, придется нелегко, и за себя, потому что с уходом из их жизни Стаса она обязательно должна будет измениться, причем еще неизвестно, в какую сторону.
На следующий день, придя на работу и безрадостно обозрев безлюдный кабинет, Гуров пошел к Орлову. Похоронный вид секретарши его несколько озадачил – он считал, что хуже, чем есть, уже быть не может. В приемной ждали своей очереди на доклад к начальству сотрудники управления, причем по делам, и отнюдь не частным, как у него, и Гуров хотел повернуть назад. Но секретарша по внутреннему телефону сообщила Петру Николаевичу, что к нему Гуров, и, положив трубку, вздохнула и сказала:
– Проходи, Лева.
